Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 120)
– Что ж, – беспечно сказал он, – поскольку вы гость в наших краях и поскольку вы человек в высшей степени благородный, sans peur et sans reproche – который, я знаю, не станет ставить меня в двусмысленное положение здесь, в моем городе, разглашая мои истинные взгляды, – я вполне могу по секрету открыть вам правду. Я, мой дорогой сэр, не дурак. (Только помните, все это должно остаться между нами.) Я великий политик, сэр, теоретик и практик – я лишь повторяю мнение, которое многие мои друзья (люди выдающихся интеллектуальных способностей и наилучшие из судей) объявляют непреложной истиной… политик глубочайшего ума, сэр, и чрезвычайной хитрости – весьма редкое сочетание, по утверждению философов. Вопрос о государственных банковских билетах просто смеху подобен! Знаете, сэр, деньги имеют ценность единственно благодаря той самой нехватке денег, по поводу которой все вопят. Восполните общий дефицит любого товара на Земле до полного обеспечения каждого жителя планеты, и его рыночная стоимость мгновенно станет равной
– И коли мы, – вставил я, воспользовавшись секундной паузой, – не прочь ограбить либо должника, либо кредитора, одного из двух.
– Вовсе нет, – ответил Каслтон. – Я полагаю, реформа будет проведена честно. Как я заметил, она будет делом чрезвычайно трудным и совершенно невыгодным; в действительности, изменение денежного стандарта представляется задачей столь сложной, что практически невыполнимой. Но мы отвлеклись от темы – мы говорили не о традицонных металлических деньгах, а о бумажных, о банковских билетах. Будучи человеком здравомыслящим, вы не в силах понять, путем каких логических умозаключений другой здравомыслящий человек может дойти до того, чтобы выступать за обесценивание наших денег; и все же существует очень веская причина, по которой самый здравомыслящий человек может занять именно такую позицию. Разумеется, дорогой сэр, я прекрасно понимаю, что правительство, выпускающее в обращение неограниченное количество бумажных денег, поступит честно только в том случае, если сначала удовлетворит финансовые потребности населения, а потом объявит означенные деньги недействительными. Конечно, сэр, мне нет нужды говорить человеку вроде вас – изучавшему биографии таких выдающихся государственных деятелей Англии, как могущественный Берк, прозорливый Питт, хитроумный Палмерстон, – что девяносто процентов населения, даже в сей славной стране бесплатного образования и свободомыслия, по сравнению с остальными десятью процентами остается бедным и бесчестным или бедным и невежественным; и что никто из всех ста процентов не посыпает голову пеплом, когда получает хоть что-то задаром. Я демократ, сэр, последователь Джефферсона – во всяком случае, являлся таковым до недавнего времени. Но несколько лет назад наша партия совершила серьезную ошибку, слишком уж сосредоточившись на интересах рабов. В конце концов я потерял всякую надежду на успех на выборах. Теперь, когда я прошепчу в ваше всепонимающее ухо, что лидеры «Бумажноденежной» партии не имеют ничего общего с республиканцами, вы меня поймете правильно. Повторяю, сэр, я не дурак – даже если порой болтаю глупости. Но позвольте вам заметить, что типографии Соединенных Штатов никогда не будут арендованы министерством финансов Соединенных Штатов, какая бы партия ни победила на выборах.
К тому времени, когда Каслтон закончил, мы въехали в город. Возможно, читателю будет небезынтересно узнать, что несколькими годами позже, когда однажды утром я сидел в своей библиотеке, задумчиво глядя в окно на далекое дымное облако над Ньюкаслом, на столе передо мной лежала минуту назад прочитанная «Таймс», из которой я узнал о результатах политических дебатов в штате Иллинойс. Победили республиканцы. Представители «Бумажноденежной» партии и демократы проиграли. Потом в глаза мне бросилось имя Каслтона! Доктор выдвигал свою кандидатуру на пост губернатора – но не от «бумажноденежной» партии и не от демократической, а – кто бы мог подумать! – от антиалкогольной, или прогибиционистской партии!
Когда мы подкатили к «Лумис Хаус», доктор Бейнбридж стоял на тротуаре у главного входа в гостиницу, словно в ожидании нашего возвращения. Я улыбнулся и утвердительно кивнул в ответ на его вопросительный взгляд; а потом вышел из коляски, подхватил молодого человека под руку и, сердечно поблагодарив доктора Каслтона за оказанную любезность, направился в свой номер.
Глава пятая
Открыв дверь своего номера, я застал в гостиной коридорного Артура, сидящего в глубоком кресле с одним из моих томиков По в руке. Он случайно услышал часть разговора накануне вечером и, очевидно, заинтересовался «Повестью о приключениях Артура Гордона Пима». Я заметил также, что стоявшая на столе бутылка коньяка, в которой, я мог поклясться, оставалось не менее трех четвертей содержимого, когда я покинул гостиницу сразу после обеда, теперь совершенно пуста. В комнате витал аромат выдохшегося бренди, и взгляд Артура казался слишком уж мутным и неподвижным для столь раннего часа, как пять вечера. Потом он разрешил все мои сомнения, громко икнув.
– Ну что, Артур, что, мой мальчик, – шутливо сказал я, когда он неуклюже привстал с кресла, в которое, впрочем, тут же упал снова, услышав мой добродушный тон и поняв, что суровой кары не последует, – приятно проводил время?
– Да, сэр, – ответил он довольно твердым голосом – однако, последующие слова каждые несколько секунд прерывались оглушительной икотой, которую я здесь опущу. – Читал про Пима и Барнарда. Вот страх-то, когда они встречают корабль, полный мертвых трупов! Только представьте такой вот старый корабль, на котором нет ни одного живого человека, одни мертвяки, и паруса подняты, и он носится взад-вперед по океану по воле ветров и волн! Когда корабль подошел вплотную к бригу и с заваленной трупами палубы донесся дикий вопль, я так и подскочил на месте! Ну не ужасно ли, когда чайка вытаскивает окровавленный клюв из спины мертвого мужчины, а потом пролетает над бригом и роняет кусок человечьего мяса к ногам несчастного голодного Паркера? Мама родная! У меня прям кровь в жилах застыла.
«Ну да, – подумал я, – и ты разжижал ее моим бренди, путем вливания последнего в глотку». Меня позабавили комментарии Артура, и в любое другое время я послушал бы малого подольше, но сейчас мне надо было договориться с доктором Бейнбриджем насчет встречи с Петерсом; посему я сказал Артуру, что он может взять книгу на два-три дня, каковое предложение он с радостью принял и, непроизвольно взглянув напоследок на пустую бутылку, вышел из комнаты.
Мы с Бейнбриджем сели, и я описал недавно произошедшую в комнате Дирка Петерса сцену, почти слово в слово повторив все, что там говорилось. Он задумался на несколько минут, явно дав волю своему живому воображению, а потом сказал:
– Итак, мы нашли его! Боже мой, боже мой, какое открытие! Это все равно, что сойти в царство теней и взять за руку самого По! Но вы слишком поторопились – как я сам сделал бы на вашем месте. Что ж, мы должны увидеться с Каслтоном – вернее, вы должны – и попросить у него разрешения сейчас же отправиться к Петерсу и остаться там, в случае необходимости, на весь день и всю ночь или даже дольше. Мы позаботимся о бедном старике и выждем удобного случая, чтобы выведать у него факты странного путешествия, начиная с момента, когда, несомые быстрым океанским течением, они с Пимом устремились в таинственную бездну, словно приглашающую их в свои объятия, и путь им преградила поднявшаяся из моря человеческая фигура в саване. Он говорил «огонь…соль…лед»? Я начинаю почти… почти понимать! У вас в Англии слышали когда-нибудь перуанское предание об антарктической стране, теплой и восхитительной, населенной цивилизованным – или вернее, чрезвычайно просвещенным – и весьма таинственным племенем белых людей. Такое предание существует. Однажды в Нью-Йорке, года три назад, я позволил себе взять выходной, как имел обыкновение делать время от времени после периода напряженной учебы. В упомянутый день я вошел в Асторскую библиотеку и получил разрешение бродить в свое удовольствие между книжных стеллажей. В руке я держал одну из маленьких складных табуреток, которые повсюду стояли в залах, и всякий раз, когда находил книгу, вызывавшую у меня особый интерес, присаживался и просматривал ее. Понимаете, я предавался своего рода духовному разгулу в сей огромной сокровищнице литературы. В середине дня я оказался в одном из самых редко посещаемых уголков библиотеки. Там, на полке столь высокой, что я едва до нее дотягивался, стоя на библиотечной стремянке, я нашел странную маленькую книжицу, якобы написанную в 1594 году. Она завалилась за другие тома. У нее был черный кожаный переплет, сильно потрепанный; выпущенная в 1728 году Лейпцигским издательством, она, вероятно, была преподнесена библиотеке в дар мудрым и щедрым основателем последней – впрочем, это только мое предположение. Изложенная там история сильно напоминала одну из многих повестей того времени, во всяком случае, по форме. Я присел, чтобы просмотреть книгу – и встал лишь часа через три, когда дочитал все до конца. Уже на второй странице я убедился, что в ней содержится больше правды, чем вымысла. Чтобы счесть данное сочинение целиком и полностью плодом воображения, мне пришлось бы признать в авторе величайшего из художников слова, превосходящего всех прочих писателей в части достоверности описания вымышленных обстоятельств и событий. Нет, в основе повести лежали подлинные факты – услышанные из вторых или третьих уст, но подлинные. Там рассказывалась якобы правдивая (а я думаю, действительно правдивая) история одного моряка, который служил под командованием сэра Фрэнсиса Дрейка и сопровождал сего английского мореплавателя в плавании 1577–1580 гг. Вы вспомните известный исторический факт, что в ходе упомянутого плавания сэр Фрэнсис пересек Тихий океан, прошел через Магелланов пролив и вернулся в Англию, обогнув мыс Доброй Надежды. Говорят, в ходе того трехлетнего плавания однажды он на месяц потерял ориентацию; на самом деле известно, что в судовом журнале отсутствуют записи за два месяца. Однако ничто не мешало сэру Фрэнсису продолжать вести записи. Мы можем догадаться о причинах, по которым он, в ту варварскую эпоху, предпочел временно хранить молчание об открытой им чудесной земле и обитающем там странном народе. В книге говорилось, что по выходе из Магелланова пролива в Тихий океан корабль сэра Фрэнсиса на протяжении двух недель несло на юг по воле ужасного и во всех отношениях необычного шторма Когда ветра и волны улеглись, он с удивлением обнаружил, что находится у входа в гавань, на берегу которой раскинулся город – далеко не такой большой, как Лондон или даже Париж, но превосходящий великолепием и Лондон, и Париж тех дней настолько, насколько современный Париж изысканностью облика превосходит грязный и запущенный Париж трехвековой давности. Согласно немецкой книжице в кожаном переплете, даже самые красивые европейские города того времени не шли ни в какое сравнение с ним. Полагаю, он представлялся автору таким, какими нам представляются Афины эпохи Перикла. Об обитателях города – вероятно, стоявших на много высочайшем уровне культуры по сравнению с невежественными грубыми мореплавателями, – сказано мало. Поскольку на сей раз «туземцев» не стали ни запугивать, ни «обращать», сэр Фрэнсис отбыл оттуда, нисколько не обогатившись против прежнего, если не считать нескольких подарков, не представлявших фактической ценности. Похоже, однако, «туземцы» настояли на одном: к моменту прибытия в город сэр Фрэнсис не знал, на какой долготе находится, и они вынудили у него согласие принять такие условия, которые не позволяли установить местоположение корабля до тех пор, покуда он не отойдет оттуда на тысячу с лишним миль. О климате той странной земли можно судить по употребленным автором эпитетам, которые переводятся на наш язык словами «чудесный», «райский», «целительный», «восхитительный». Один раз автор сравнивает этот антарктический город с Венецией – разумеется, с Венецией, существующей в его воображении. Нет, в данном случае сэр Фрэнсис не мог похвастаться никакими своими достижениями; и во времена, когда неспособность противостоять чужой воле или подчинять своей воле других считалась унизительной или даже позорной, он благоразумно предпочел хранить молчание обо всей этой истории – тем более, что ни один мореплаватель не сумел бы отыскать означенный город, даже если бы сэр Фрэнсис рассказал все, что знал. Я упоминаю об изложенных в повести сведениях для того лишь, чтобы показать вам, что мысль о теплой антарктической земле занимала и другие умы; и я могу сослаться на многие другие древние легенды и предания, заставляющие с большой долей уверенности предположить, что в Антарктическом океане существуют обитаемые земли, населенные культурными, развитыми людьми. Конечно, я рассчитываю узнать от Дирка Петерса важные для мира факты, если только он не умрет или не будет находиться в таком бредовом состоянии, которое поставит под сомнение правдивость его истории, пусть даже он поведает о самых невероятных чудесах, как наверняка сделает, коли проживет еще хоть один день. Право слово, я впервые за много лет по-настоящему взволнован. Просто уму непостижимо, как может Каслтон оставаться столь спокойным и безразличным к данному делу, когда он вечно возбуждается по ничтожнейшим поводам! Итак, сэр, вам надобно снова разыскать его – несомненно, сейчас он в своей конторе напротив. Получите у него разрешение отправиться к Петерсу – Каслтон всегда готов услужить, когда к нему обращаешься с конкретной просьбой; затем поужинайте и приготовьтесь ехать. Я буду здесь в восемь часов, со своей лошадью и двухместной коляской. Сегодня ожидается прекрасная лунная ночь, и давайте не будем рисковать, откладывая дело на завтра. Мы возьмем с собой лед, а также вино, мясной эсктракт и другие средства, призванные поддержать в бедном старике жизненные силы – по крайней мере, до той поры, покуда он не расскажет нам свою историю. Вполне вероятно, нам придется провести там двадцать четыре часа, а при необходимости и все тридцать шесть; посему возьмите с собой пальто, а я прихвачу пару одеял на случай, если нам понадобится прилечь отдохнуть. Итак, до встречи в восемь.