Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 3)

По обеим сторонам открытой арки, ведущей в комнату для завтрака, встали двое солдат в медных кирасах, оба высокие, ширококостные, со спокойными лицами галилеян. Вошел Агриппа. Беренис внимательно посмотрела на отца, пытаясь угадать, какова будет его реакция на ее присутствие. Они не виделись полтора месяца, и Агриппа должен удивиться. Отец не знал, что она решила приехать в Кесарию. Прибыв туда вечером, она сразу же пошла спать, не повидав Агриппу. Никаких бурных приветствий или выплеска эмоций не ожидалось, но отец мог проявить и недовольство. А Беренис хорошо знала, когда отец сердится. Агриппа – крупный мужчина с полнеющим брюшком, средних лет. У него широкий тяжелый рот, подстриженная борода, нос вечно красный и распухший от неумеренного употребления вина, а под косматыми бровями лучистые зеленые глаза, не вяжущиеся с остальным его обликом. Такие же, как и манящие глаза Беренис. Царь скользнул взглядом по жрецам, не замечая или не признавая их, задержался на сыне, то ли оценивая, то ли осуждая его, а затем остановился на Беренис.

– Доброе утро, дочка, – сказал Агриппа.

Она приветливо улыбнулась и низко поклонилась, подражая остальным. И сразу поняла – отец зол. Его голос дрожал, как всегда, когда в нем закипала ярость. Беренис старалась держать себя в руках. Время для настоящего беспокойства еще придет, но не сейчас.

– Далековато отсюда до Калки, дочка, – произнес царь.

– Да, пришлось преодолеть немалый путь к тебе, – ответила дочь.

– И как мне относиться к твоему присутствию здесь?

– Как к проявлению дочерней любви.

– Да? – Царь сразу обуздал свой гнев, глядя на нее. Он собрался подловить ее и доискаться до причины ее приезда, как бы глубоко она ни лежала. – Да? И как там в Калки, когда ты его покидала?

– Там говорят только об одном. – Беренис пожала плечами.

– Ну?

– О добром и праведном царе, который правит евреями.

Нахмурившись, царь пристально посмотрел на нее и кивнул. Все сильнее он ощущал, как крепнет ее воля и уверенность в себе. Она могла либо лгать сейчас, издеваться, посмеиваться над ним, либо говорить правду. Правда была бы приятнее.

Беренис почувствовала, что в сложившейся ситуации даже возможность слухов в таком маленьком и незначительном местечке, как Калки, о добродетелях Агриппы была для царя исключительно важной. Добродетель стала наркотиком, который он начал принимать четыре года назад, но уже пристрастился к нему. Он существовал теперь ради добродетели. Готов был убивать, строить козни, лгать и интриговать, только бы поддержать свою новую репутацию, и ничто не могло стать на его пути к безгрешности, которую он принял на себя. До самого конца Агриппа готов верить в невозможное.

– Так что говорят в Калки, дочка? – переспросил он, глядя на Беренис, и направился к буфету.

Пока царь лакомился финиками с изюмом, присутствующие внимательно следили за Беренис. Брат внутренне посмеивался, не без злорадства ожидая, как она будет выкручиваться. Жрецы удивлялись смелости девушки и не понимали, как царь может еще верить ей.

– Рассказывают легенду. Разносят ее по всему городу. Все только об этом и говорят.

– Какую легенду?

– Ох, – Беренис равнодушно пожала плечами, – вероятно, ту, о которой ты забыл уже на следующий день. Говорят, что ты оделся в платье лесоруба и вышел из Тиберия, чтобы слиться с простым народом и лучше узнать его жизнь. Зашел будто бы в дом бедного лесоруба, больного артритом. Ты дал ему два слитка золота, которых хватило бы бедняку на целый год жизни, и не назвал себя. Зашел еще в дома двух лесорубов и, наконец, пошел в тот, где всю семью поразила проказа…

Беренис сочиняля сказку ловко и непринужденно. Она запнулась на том месте рассказа, где переодетый царь зашел в дом прокаженных. Ведь в августейших жилах текла хасмонийская кровь священных жрецов, и запрет приближаться к нечистым они с ней впитали с детства. Царь всегда помнил об этом, а после приобщения к святости стал еще строже придерживаться Закона.

– Продолжай! – воскликнул Агриппа.

– Ну что ж, дом запущенный, даже на тридцать шагов вокруг не убрано. А кто в этом мире не знает, что царь евреев строго придерживается Закона? Так ты стоял, и сердце твое разрывалось от жалости, потому что не мог подойти к больным, отвергнутым людям. И тут с неба спустился ангел, взял у тебя золото и отдал его прокаженным, а тебе сказал: «Благословен будь, Агриппа, любимый царь…»

Ее голос стих. Рассказ закончился. Беренис смотрела на отца глазами, полными слез. В этот момент даже ее брата охватил страх. А жрецы злорадно ожидали, когда царь обрушит свой гнев на высокомерную, умную и независимую царевну, которую люто ненавидели. Но ничего не случилось. Агриппа прекратил есть. Какое-то время стоял с фруктами в руке, закрыв глаза, потом тряхнул головой.

– Глупый ребенок, – произнес он. – Ты ведь прекрасно понимаешь, что все это неправда. Вымысел от начала до конца. Прошли времена, когда ангелы спускались на землю, чтобы вмешиваться в дела людей. Бог дал нам свободу решений и наказывает, если мы действуем вопреки его воле. Но мне интересно знать, как такая легенда возникла и распространилась по всему Калки. Так ты сказала?

– Но я ведь слышала эту легенду десятки раз, – ответила Беренис.

– Я думал, что мой брат мог бы сообщить мне об этом, – заметил Агриппа.

– Только самые великие радуются славе других.

– Да? – От былого раздражения царя не осталось и следа. Он улыбался так, что она поздравила себя и его, но по разным поводам.

– Налить тебе вина, отец? – радостно спросил брат Беренис.

Пока младший Агриппа наливал вино в кубок, а затем отпивал от него – так как царь никогда не прикасался к вину, пока кто-либо другой не попробует его, – Беренис, повернувшись спиной к отцу, прошла мимо жрецов, презрительно состроив гримасу, на которую только оказалась способна шестнадцатилетняя девушка. Потом она опять повернулась лицом к отцу.

Царь был польщен тем, что в роли дегустатора выступил его сын. Он самодовольно взирал на своих красивых детей, а Беренис, глядя на него, думала про себя: «Придет день, дорогой папочка, и твои зеленые кошачьи глаза погаснут и ничего больше не увидят, а мои будут жить. Не наш ли предок, царь Соломон, сказал: «Живой кот может смотреть на мертвого царя»? Или – живой пес?

При этом она так мило улыбалась отцу, что тот не удержался от вопроса:

– И о чем ты думаешь, дорогая дочь?

– Любовь и восхищение легко ощущать, но трудно выразить словами.

– Ты изменилась. Месяцы, проведенные в Калки, пошли тебе на пользу.

– Да.

– Влияние моего брата?

– Конечно, – подтвердила она.

– Видишь, насколько я оказался мудрым, когда предназначил его тебе в мужья, глупый ребенок.

– Мудрее быть некуда, – сказала она и подумала про себя: «Чтоб ты сдох, проклятый во веки веков».

К концу дня ее предсказание сбылось, напомнив Беренис ее пожелания, но в душе возникло только слабое ощущение вины.

– У меня необыкновенная память, – сказала она тогда брату. – Я очень хорошо все запоминаю.

До первой помолвки Беренис обращала мало внимания на своего отца, а тот, в свою очередь, почти не замечал ее. Можно сказать, он был занят другим. Молодой красивый царевич рода Ирода, но без настоящего царства. Чтобы как-то компенсировать его запросы, ему выделили лишь незначительную провинцию Галилею, правда с неограниченными финансами. Его манили неисчерпаемые соблазны Александрии, Афин и Рима.

А ведь даже самые простые, незатейливые пороки требовали от него полного сосредоточения. Это было, разумеется, до того, как святость снизошла на Агриппу. Затем, проповедуя четыре года добродетели, он однажды заметил, что Беренис из ребенка превратилась в женщину. Произошла та заметная перемена, которая случается с молодыми девушками в возрасте пятнадцати, четырнадцати, тринадцати и даже двенадцати лет. Царь Агриппа сделал свое открытие, когда Беренис исполнилось лет четырнадцать – пятнадцать. Он нашел ее высокой, полногрудой, широкобедрой, с веснушчатым лицом, медным отливом кожи, рыжими волосами, искрящимися зелеными глазами, привлекательной своей необычной, диковинной силой.

– Пора бы ей замуж, – сказал он своей жене Кипре.

– Пусть немного поживет в покое и в свое удовольствие. Она ведь еще ребенок, – возразила Кипра.

В период своей праведной жизни Агриппа скептически относился к удовольствиям, как к напоминанию о его собственном прошлом, и испытывал при этих воспоминаниях чувство неловкости. Он осознавал, что Беренис требует его забот не ради нее самой, а ради его спокойствия. Однако, когда дело дошло до выбора подходящей пары, Агриппа оказался перед нелегким выбором. К людям он стал подходить с высоты своего происхождения, и при достаточном количестве достойных людей во всех слоях населения Израиля вскоре обнаружил, что лишь очень немногие из них имеют достаточно высокое происхождение, а еще меньше – богатых. Пусть Агриппа не брал в расчет потребности или желания Беренис, но он отнюдь не был равнодушен к ее генеалоги. Она могла назвать своими предками не только Ирода и Хасмония, но царя Давида, а также проследить родство с римским Юлием Великим. В ней текла голубая кровь Израиля. Кто мог оказаться достойным ее?

В конце концов решение было принято в пользу болезненного шестнадцатилетнего юноши по имени Марк Лисимах. Он приходился младшим сыном Александру Лисимаху, алабарху Александрии. За пределами Палестины самая крупная и зажиточная диаспора евреев проживала в египетской Александрии. Здесь евреи были сами себе хозяева, составляя половину населения города. Они жили в лучших домах на самых широких и величественных улицах. Здесь же находились их школы, их колледжи, их театры. В диаспоре осели не только богатые купцы, но и наиболее известные ученые, поэты, писатели и философы. Один из местных философов стал почти таким же знаменитым, как и Платон. Его звали Фило, о нем говорили, что со времен Моисея ни один из смертных не приближался настолько к знанию и пониманию Бога.