Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 2)

Завтрак сервировали по-гречески: немного фруктов, оливы, сухой хлеб и вода из родника, – но даже такую легкую закуску брат превращал в пир. Беренис заметила: сколько бы он ни ел, ее длинноногий, смуглый семнадцатилетний брат (его, как и отца, тоже звали Агриппа) не набирал вес, сохраняя фигуру Аполлона, как будто являл собой воплощение легенды о том, что кровь Ирода несет в себе что-то дьявольское.

Брат приветствовал сестру шуточной церемонией, поцеловал руку и предложил инжир, который она жевала с отсутствующим видом, пока он рассказывал, что им предстоит в этот день.

Беренис слушала вполуха. Она умела сосредоточиваться на главном и равнодушно слушала, одновременно думая о другом, не забывая при этом наслаждаться сладким соком вымоченного в вине инжира. Агриппа-брат рассказывал ей о пьесе, посвященной императору Клавдию, которую ставят в честь Агриппы-отца. Во второй половине дня им всем приказано присутствовать в театре.

– По моему разумению, вымысел отвратительный, – заявил Агриппа. – Совершенно естественно, что император, как автор пьесы, главный везде и во всем, но, по-моему, ему все-таки не следует переступать черту и заниматься вульгарным плагиатом.

– Это не хуже, чем кичиться победами, которых он не добился, и детьми, которых у него не было.

– Знаешь, сестра, у тебя вечно какие-то оригинальные рассуждения, хуже некуда. В некотором смысле. Все-таки Клавдий сторонник мирного, а не военного развития истории. Но он помешан на литературе, и это ужасно.

– Почему? Хороший автор зарабатывает деньги, к тому же неплохие. Кстати, вспомнила, что у меня они кончились. Одолжишь мне?

– Нет, – твердо заявил Агриппа. – Куда ты тратишь деньги? Послушай, Беренис, не хочу показаться свиньей, но эта компания – очень талантливые греки из Колофона. А их девочек просто так не возьмешь. Что же мне, облизываться всю оставшуюся жизнь? А вот за деньги…

– Ты животное, – заявила Беренис.

– О да. Но надо тебе сказать, сестра…

Он замолк, не успев закончить фразу. Беренис решила, что король Агриппа вошел в комнату и стал за ее спиной, но когда она обернулась, чтобы поприветствовать его, то увидела всего лишь двоих жрецов двора ее отца, Финеаса и Арона, толстых, раскормленных и вечно голодных. Они поклонились в пояс и повернулись к буфету. Покрошив хлеба в миски, залили его вином. Пока хлеб намокал, монахи кончиками пальцев хватали финики и пихали их в свои алчные рты, бормоча приветствия на арамейском языке.

Беренис обратилась к брату на латыни:

– Знаешь, что бы я сделала на месте царя?

– Что, сестра?

– Кастрировала бы всех священников.

– Ах-ах. А почему ты уверена, что эти жирные негодяи не знают латыни?

– Взгляни на них, – улыбнулась Беренис.

Толстяки ответили ей тем же. Теперь они пожирали вымоченный в вине хлеб, поливая его медом.

– Святое дитя, – выговорил один из них.

– Святейшее дитя, – промямлил другой. Он умудрялся жевать и говорить одновременно с набитым ртом. – Радость Богу.

– Чудесные создания, – произнесла Беренис на латыни.

Тут священники стали так быстро заглатывать еду, что чуть было не подавились. Потом они рукавами отерли губы, приосанились, наклонили туловища и застыли в позе, которая, по их мнению, должна выражать обретенное достоинство. Жрецы повернулись к столу, где был накрыт завтрак, и устремили свой взор на длинное помещение, одна сторона которого выходила к морю. От нижних садов его отделяли тонкой резьбы кедровые перила. Священники насторожили уши. Послышались шаги царя и его свиты, сопровождаемые звоном оружия.

Отец Беренис Агриппа в одночасье из негодяя превратился в достойного человека, царь порока стал царем добродетели. Как многие новообращенные в другую веру, он мог бы стать непереносимым в своих поступках и нетерпимым в новых убеждениях. В порыве добродетели он мог бы сделать существование окружающих еще более тяжелым, чем раньше. Беренис с ранних лет отличалась наблюдательностью. И в свои шестнадцать хорошо помнила Агриппу грешного. Во всяком случае, возвращение его из Иерусалима в Тиберий сразу после произошедших с ним перемен.

Все происходило так. Три года назад во время праздника урожая Саккот король Агриппа отправился в Иерусалим. Поступок этот в те времена был не так уж и безопасен. Калигулу, садиста и развратника, императора Рима, убили (долгожданное событие, которое с благодарностью восприняло все Средиземноморье), на его место призвали мягкого просвещенного Клавдия. Как и многие цивилизованные и образованные римляне, Клавдий был юдофилом и к тому же компаньоном Агриппы. Широким и великодушным жестом он добавил к скромным владениям Агриппы в Галилее и на побережье обширные территории Самарии и Иудеи, объединив таким образом старый Израиль и сделав Агриппу королем всей Палестины. Снова еврейский царь стал править древними и новыми землями иудеев.

На волне радости от такого щедрого подарка Агриппа и его советники приняли решение: царь должен отправиться в Иерусалим, предстать перед евреями, обратиться к ним и завоевать их доверие. Но это легче сказать, чем сделать. Агриппа правил еврейскими землями, что совсем не означало признание евреев. В глазах народа он все еще оставался царем зла, интриганом, поработителем и убийцей. Его осуждали за то, что живет он как язычник, обучает детей так же бегло говорить по-гречески и на латыни, как и на арамейском – языке народа Израиля или иврите – священном языке Торы, воспитывает их на языческий манер и прививает языческие знания, противоречащие Закону иудеев.

Не так-то просто оказалось Агриппе отправиться в Иерусалим на праздник Саккот и объявить, что он займет свое место напротив Храма, в Святая Святых, и там с Торой в руках прочитает то, что укажет ему Бог Иегова. И пусть в тех строках прозвучит его судьба и будущее, а также воля Божья. Ведь не римский император ставит его царем евреев, а сами евреи.

Агриппа счел, что Бог проявляет доброту к тем, кто готов выполнить за него часть черновой работы, поэтому сам просмотрел Тору и выбрал отрывок на свой вкус. Но он не понравился его советникам. Они заявили, что Агриппа сует голову в пасть льву, причем льву Иуды, так как отрывок выглядел провокационным. Евреи не могли оставить это без внимания.

– Как знать, – ответил им Агриппа. – И разве я сам не еврей? И ничего не смыслю?

Отсюда пошла его репутация как мужественного и мудрого человека. Возможно, в Саккот на праздник кущей в Иерусалиме собралось миллион евреев. Может быть – миллион, а может – полмиллиона. Кто знает? Кто считал? Но для Агриппы, царя евреев, стоящего у подножия Храма, это стало откровением. Он себе даже не представлял, что евреев вообще так много на свете. Море еврейских лиц, куда ни бросишь взгляд и на сколько хватает глаз. Дворы Храма наполнены ими. Евреи на стенах Храма, евреи на улицах, на крышах домов – и все в ожидании, что он скажет.

Агриппа выбрал Второзаконие, главу 18:15. Расчет его был не прост, так как по крови он в большей степени принадлежал хасмонянам (от Маттафея, отца Иуды Маккавея), а по линии царей со стороны отца к недоброй памяти Ирода Идумейского. Итак, приходилось делать нелегкий выбор. И вот пергаментный свиток Торы перед ним. Жрецы развернули Второзаконие и открыли отрывок по его выбору. Теперь они внимательно и задумчиво следили за ним и в то же время наблюдали за толпой. Агриппа читал:

– «Ты определенно сделаешь его царем над собой, того, кого изберет Бог: один из братьев да станет царем над остальными…»

«Непревзойденный актер», – удивлялись жрецы. Но даже сам Агриппа не смог бы себе поверить. Агриппа-злодей становился Агриппой-святым. Все происходило на глазах тысяч евреев, голос царя дрогнул, из глаз полились слезы, и он с рыданием выкрикнул:

– Один из братьев да станет царем над остальными, вы не можете поставить чужака над собой, того, кто не брат вам… Вы не можете.

Его слышали только первые несколько рядов, где-то около тысячи человек.

– Что он говорит?

– Почему он рыдает?

– Кто услышал?

– О чем речь?

Полмиллиона голосов передавали из уст в уста слова Агриппы. Им внимала вся площадь собора, все улицы вплоть до Нижнего Города, где собрались рабы и нечистые, носильщики, погонщики верблюдов, сборщики мусора, могильщики, убогие и прокаженные. Всех объединило любопытство, которое преодолевает преграды. Кто его не видел и не слышал, продолжали вопрошать:

– Что сказал царь?

Сверху, издалека, из-за стен Святая Святых, места, несущего им смерть, прикоснись они хоть пальцем к нему, доносилось:

– Он плачет.

Этого никто не мог понять.

– Почему плачет?

– Он отлучен кровью Идумеи. Отлучен проклятием Ирода. Поэтому и рыдает.

Ну вот, теперь все прояснилось, даже внизу, где собрались могильщики и уборщики нечистот. А наверху, во дворе храма, где на возвышении стоял царь со свитком Торы, евреи, стоящие перед ним, были тронуты его речью. Они кричали:

– Нет, нет! Ты наш брат!

– Я не достоин вас, – рыдал Агриппа.

– Ты достоин. Ты наш брат.

Эти слова подхватили и понесли по рядам. Вскоре они охватили весь город. Даже нечистые, стоявшие в миле от города, кричали до боли в горле:

– Ты наш брат! Ты наш брат! – вознося хвалу Богу, царю и всем святым.

Так рассказывали Беренис о пребывании ее отца в Иерусалиме. Вернулся он в родной город Тиберий теперь уже как царь не только Палестины, но и всех евреев.