Горе Сказочник – Праздник Жизни и Смерти (страница 2)

Они думают, что бьют по мне. Но осталось ли от меня хоть что-то?

– Слушай, ты… – Эггман резко нагнулся, вцепился в её подбородок, заставив смотреть на него. Его пальцы были жёсткие, как металлический капкан. – Ещё слово – и мы покажем тебе, как здесь с крысами обращаются.

– Но знаете, что страшнее? – Продолжив, Мейсса смахнула руку и попыталась привстать. В этот миг её глаза показались темнее тучи. – Когда голод добирается до костей. Там, внутри.

Он замахнулся. Она не отпрянула.

– Если ударишь, я упаду снова. Но это не будет твоей победой. Это будет твоей слабостью.

Конечно, он не поймёт. Никто из них.

Кайм, стоявший сбоку, сжал её запястье до хруста. Но спустя пару секунд отпустил. Что-то в её голосе обожгло.

– Погань… – прошипел младший из них. – И правда невесть кем себя возомнила.

– Значит, верите, – девушка медленно обвела их взглядом. Он был её единственным оружием. Острым. Лишённым жалости.

Злость Шина – самого вспыльчивого из них – брызнула наружу, как кипяток из треснувшего котла:

– Вот как, значит, выходит, дрянь! – Тараторил он, сбивчиво, но с яростью. – Почти каждую ночь ты бегаешь, как подворотная крыса по переулкам, а потом – у кого-то что-то да пропадает. Люди горбатятся сутками, а ты, гнида, всё уносишь?! Сначала по мелочи, теперь – мешками! Куда тебе столько?! Твой старик одной ногой в могиле, так же как и ты, если ещё не поняла!

Руки Шина вцепились в её шею. Лицо его скривилось от отвращения, когда он увидел, во что её превратили.

Мейсса захрипела, оттолкнувшись локтем от его груди:

– Я… не знаю, кто это делает, но… это точно не я!

– Кто, если не ты? Отвечай! Ты нас за идиотов держишь?! – Кайм никогда не высказывал собственного мнения, но всегда был там, где и остальные. Хвост, тянущийся за стаей.

– Я не знаю… – прохрипела она. – Но это правда…

– Лучше замолкни, – голос Эггмана прозвучал спокойно, но глубже скрипело накопленное раздражение. Он выступил вперёд, потеснив остальных. – Мы сдадим тебя Септару⁴. Пусть сам решает, кому ты всё это таскаешь. Может, наконец узнаем, кто тебя кормит.

⁴ Септар – звание правителя Уюна. Считалось, что оно символизирует власть, разделённую на семь граней: силу, закон, верность, кровь, память, тьму и свет. Для подданных оно звучало, как неоспоримая печать власти – имя и титул в одном.

– И что будете делать, когда он поймёт, что я не вру? Когда узнает, что вы издевались над невиновной? Не смейте прикасаться ко мне, отродья. – В глазах Мейссы было что-то неестественное – слишком живое для такой раздавленной оболочки. В утреннем мороке они отдавали лёгким синеватым свечением.

– Ты никак это не докажешь, – процедил Эггман, медленно, глядя ей в глаза. – Ты будешь на коленях благодарить нас за то, что сегодня твои ноги останутся при тебе. В иной раз я бы оторвал их и кинул падальщикам на ужин.

Шин хмыкнул, бросая в пространство голосом азартного мясника:

– Сегодня ты лишишься только руки. Работать сможешь, за своим дохлым папашей ухаживать тоже. Уроком будет. А как ты её потеряла… кто знает? Вчера была. Сегодня – нет.

– Заткнись, – ледяной тон заставил его на миг застыть. – Не смей говорить о нём.

Кайм попытался осадить друга:

– Тсс…

Но Шин отмахнулся, вынимая из рукава ручной клинок:

– Кто знает, что произошло ночью? Пока ты по чужим дворам бегала. Может, чей-то зверь решил, что твоя рука – подходящая игрушка…

– Тихо! – Резко оборвал его Эггман, шагнув ближе.

– Что ж… – протянул Шин и, почувствовав опасную ноту в воздухе, резко сменил тон. – Стало быть, неповадно?

Он схватил Мейссу за волосы, сжав так сильно, что шея выгнулась дугой. Она зашипела от боли. Рука поднялась – для пощёчины, для жеста силы. Но он не успел.

Повернулся. Резко. Застыл.

– Это еще что за птичка певчая?! – раздраженно выплюнул он.

Сквозь утреннюю пелену леса, там, где холодный воздух дрожал от недосказанности, вдруг раздался голос – мужской, чистый, распевный. Тонкой струёй воды он пробивался в раскалённое нутро сцены, вытеснив на мгновение гнев и ярость:

…Во хмелю возвращаясь домой… ик…

С друзьями я встречу рассвет… ик…

В этой тьме мне замерзнуть не страшно…

Не солнцем – их светом я буду согрет…

…Мы вместе пройдем сквозь бури и тьму,

Ведь любовь родных – щит от всех бед… щит от всех…

Мелодия вальяжно текла сквозь натянутую тишину. Песня растекалась поверх всего происходящего, не замечая всей грязи. И всё же звучала… очень кстати.

Силуэты медленно приближались. Сквозь световую дымку показалась фигура – белые, небрежно драпированные одежды развевались, словно они принадлежали не человеку, а сказочному бродяге, выпавшему из сна. За ним тенью тянулись ещё двое, и вся троица выглядела, как заблудившиеся в чужом кошмаре, даже не осознавая этого. Игнорировать эффектное появление гостей стало бы непоправимой ошибкой.

– Вот беда… – пробормотал певец, замерев на краю ужасающей сцены. Он почесал висок и окинул взглядом раскинувшуюся перед ним картину: разбитая девушка, застывшие в растерянности подонки, следы крови на земле, капающие с пальцев, зажатых в кулак.

Он видел перед собой человека – покалеченного настолько, что собственный его облик показался карикатурным. Как такое вообще допустили?

Незнакомец сделал пару лёгких шагов вперёд – не торопясь, будто просто проходил мимо. На его лице не было ни капли напряжения. Только искренняя, почти театральная жалость:

– …Явно не бал у фонтана, – добавил он невпопад.

Эльазар. Молодой господин, чья внешность почти не соответствовала ни месту, ни времени. Золотистые пряди небрежно падали на лоб, а взгляд был слегка затуманен весёлой ленцой. Он не шёл – плыл, не касаясь земли. Не подходил к ним – вторгался в чужую реальность и делал это с блеском.

Когда Эльазар шагнул вперёд, компаньоны даже не попытались остановить его – лишь чуть разошлись в стороны. Саэн неохотно откинул полу плаща, позволяя руке лечь ближе к поясу – там, где под тканью угадывался контур оружия, лениво, но недвусмысленно. Руэль же отозвался только усмешкой, словно это был спектакль, исход которого он уже знал.

Рука Шина, сжимающая волосы Мейссы, дёрнулась. Только теперь он понял, что всё это время держал её, и, поспешно отпустив, позволил ей рухнуть. Снова.

Эльазар скривился. Не от отвращения – от избыточной, почти театральной скорби. И при этом пристально посмотрел на каждого из троицы. Его мягкий голос, хоть и звучал всё так же бархатно, приобрёл лёгкий оттенок укоризны:

– Простите, друзья. Что это у вас тут? Проповедь, пикник? Или всё-таки разминка перед казнью?

В словах чувствовалась игра. Но глаза были совсем другими – внимательными, зоркими. Он изучал каждого. Не спеша. Как бы отмечая, кто дрогнет первым.

Никто не отвечал. И это длительное молчание само стало ответом.

Он подошёл ближе. Спокойно. Мягко. Встал чуть впереди Мейссы – одновременно как щит, зритель и судья. Её дыхание сбивалось, грудь поднималась рывками, тонкие пальцы вжимались в разбитые колени.

Он опустился рядом. Его рука медленно потянулась, чтобы убрать с её лица липкую прядь. И в этот момент…

– А-аа!

Она укусила его. Неосознанно, инстинктивно – просто не могла иначе. Рефлексы животного, загнанного в угол. Она даже не поняла, что сделала, пока не почувствовала вкус чужой кожи.

Резко отшатнулась. Закрылась руками. Тихо, почти беззвучно выдохнула.

Она не знала, какие чувства сейчас переполняют её. Страх? Унижение? Облегчение?.. Или неудобная благодарность, за которую ей станет стыдно позже?

Внутри – буря. Но снаружи – она резко замерла. Подняла взгляд.

– Простите, – хрипло, но отчётливо прошептала она в сторону незнакомца. – Я… испугалась.

Это была ложь. Мейсса боялась не его – только собственную слабость. Потому и солгала: сквозь трещины, но чётко. Впервые за сегодня. Она надела одну из тех масок, которые носят те, кто слишком хорошо знает: правду нельзя доверить каждому.

Самодовольная складка на губах Эльазара исчезла, он резко одёрнул руку. Она ещё болела после укуса, но сильнее жгло другое – неловкость, почти стыд. Со стороны это зрелище походило на попытку приручить уличного зверька: исцарапанный, измученный, но упрямо шипящий – зверёк не верил в добро. И имел на это все основания.

– Ах! – Театрально всплеснул он руками. – И в чём же провинилась эта молодая девушка? Поясните, доблестные стражи справедливости.

Голос его звучал по-прежнему плавно, с чуть преувеличенной вежливостью, как если бы он всерьёз наслаждался этим фарсом.

Руэль молча взглянул на неё, лежащую в грязи, затем на троицу, и его бровь едва заметно дёрнулась. В лице читалось раздражение от глупости происходящего.