Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 63)

Рид посмотрел на остальных – и снова на Глишича.

– Ты прав, но это лишь часть фразы «Hodie mihi, cras tibi cur igitur curas» – «Сегодня меня, завтра тебя – какая разница». Эту надпись я видел на здании в Эдинбурге – Хантли-хаус, в котором когда-то располагался Эдинбургский музей. Между первым и цокольным этажами на фасаде находится мемориальная доска с надписью на латыни и датой – 1570 год.

– Я правильно понимаю, что ты там был?

Рид кивнул.

– Да, у меня была возможность посетить это место во время соревнований по воздухоплаванию в Шотландии. Раньше это был исторический музей, там выставляли предметы декоративного искусства – от гравированного стекла и серебра до старинных костюмов, часов, фарфора и керамики восемнадцатого века.

– Был?

– Да… В то время, когда я видел эту фразу, все здание уже разделили на квартиры для аренды, и я слышал, что в Хантли-хаусе проживало целых двести пятьдесят семей.

– А как же музейные экспонаты?

– Я и сам задавался этим вопросом, поэтому направился в ратушу. Там мне сказали, что коллекцию разделили на несколько складов и бо́льшую ее часть – ту, в которой находились предметы, приобретенные в течение десятилетий и столетий, но происхождение или назначение которых не совсем ясно, – отправили в Лондон по специальному соглашению между администрацией Эдинбурга и Британским музеем, чтобы ее мог– ли изучить кураторы и сотрудники этого учреждения.

– Учитывая то, что я пережил десять лет назад, – задумчиво сказал Глишич, – не хочу легкомысленно отвергать что-либо из того, что Саванович тогда мне рассказал. Он повторил это предложение как своего рода… предсказание. И я совершенно об этом забыл до сегодняшнего момента.

– А теперь вспомнил, – кивнул Рид. – И если ты прав и это было пророческое предупреждение, это может стать нашей зацепкой.

Писатель почесал за ухом, уставившись в окно, словно не замечал никого в комнате. Наконец, после недолгого молчания, посмотрел на детектива.

– Это может быть указатель, ключ к разгадке пропавшего артефакта нашего друга. Что, если в этой фразе зашифровано местонахождение предмета, без которого Ле Гранд не сможет завершить свою зловещую миссию?

Полковник Джим Кук обратился к Риду:

– Похоже, нам придется как можно скорее нанести визит мистеру Эдварду Томпсону. Если кто и знает что-нибудь о судьбе части эдинбургской коллекции, отправленной в Лондон, так это он.

Рид снова кивнул и, заметив вопросительное выражение на лице Глишича, объяснил:

– Томпсон – известный палеограф, с прошлого года он – главный библиотекарь и директор Британского музея.

– Тогда нам действительно надо поехать туда как можно скорее, – сказал писатель. – Вполне возможно, проклятый артефакт все это время находился прямо у нас под носом – в одном из ящиков музейного склада.

– А это значит, что он в зоне досягаемости и Ле Гранда, – мрачно подытожил полковник.

«Да, – подумал Глишич, – но у Ле Гранда не было помощника в лице Савы Савановича».

Какова бы ни была правда, но, случайно или намеренно, человек, которого они прозвали Кровопийцей, дал им значительное преимущество.

– Нам повезло, что вы такой поклонник искусства, Эдмунд, – сказал Кук. – Если бы не ваш интерес к Хантли-хаус, мы бы никогда не пришли к этой версии, какой бы достоверной она ни оказалась.

Рид цинично улыбнулся.

– Полагаю, полковник, ваше замечание основано на распространенном предубеждении, что представители закона – обычные простолюдины.

– Нет, вовсе нет. Извините, если мы неправильно поняли друг друга. Я бы никогда не подумал так про сотрудника столичной полиции.

– А что насчет Потрошителя? – Глишич прервал дискуссию, прежде чем она переросла в более жаркий тон. – Произошло ли еще какое-нибудь убийство, которое можно было бы с уверенностью приписать этому человеку?

– Ни писем, ни открыток от Потрошителя мы не получали, – Рид намекнул на письма «Дорогой начальник» и «Дерзкий Джеки», с которыми преступник обращался к публике в начале своего кровавого буйства.

– Может быть, в аду бастуют почтальоны. – Глишич ответил в той же манере – намеком на письмо под названием «Из ада». – А что с Мекейн? Есть ли прогресс в этом расследовании?

– Пока мы в тупике, – угрюмо признался Рид. – Мы получили подтверждение от французских коллег, что Джилл Эри Мекейн и Йен Беллами ступили на французскую землю, после чего затерялись внутри страны.

– Фамилия мальчика Беллами?

– Беллами – девичья фамилия бабушки мальчика по материнской линии, она француженка по происхождению, – пояснил Рид.

– Беллами, – прошептал Глишич себе под нос. – Прекрасный друг… с тех пор, как я перевел больше десяти лет назад «Коломбу» Мериме, я все так же греховно влюблен во французский язык и в их кулинарное мастерство.

– Означает ли это, что вы голодны? – спросил Кук. – Замечательная новость, если аппетит к вам возвращается.

– Ладно, давайте отложим разговор о Потрошителе, – предложил Рид. – За это время произошло много более важных вещей. И Глишич… нам следует их обсудить, как только ты будешь к этому физически готов.

– Ну… – Писатель почесал растрепанные волосы. – Думаю, я справлюсь с новыми неприятными новостями и сейчас, если сначала что-нибудь съем и выпью, чтобы убедить вас, что ко мне действительно вернулся аппетит. Я только что почти час рассказывал полковнику о биографии нашего противника, и у меня пересохло во рту. Во всяком случае, мне кажется, будет уместно собрать всех членов нашего маленького военного совета, чтобы они тоже могли ознакомиться с важными деталями. Беда в том, господа, что я начинаю забывать подробности, которые видел так ясно… нет, лучше сказать, проживал в этом нечестивом союзе кровососущих челюстей и моего бедного предплечья. Не знаю, должно ли так быть, или это результат переливания, которым вы спасли меня от гибели, просто боюсь упустить какую-нибудь важную деталь, если не расскажу все как можно скорее. Какой сегодня день, Рид?

– Двадцать восьмое марта, – немного смущенно ответил детектив. – Ты провел несколько дней, борясь за жизнь, и еще несколько дней приходил в себя. Точная дата для чего-то важна?

– Да. – Глишич спустил ноги с кровати на пол, покрытый ковром с восточными мотивами. Его голые голени и ступни выглядели поразительно бледными и необычайно тонкими под ночной рубашкой до колен. – У нас еще есть время подготовиться, но не слишком много. Итак… в этом доме есть кухня?

– Здесь есть не только кухня и заполненная кладовая, – сказал полковник Кук, – мистер Стокер оказался так добр, что, помимо провизии, прислал сюда свою горничную Эйду, чтобы она ухаживала за вами по указаниям доктора Мура, и, говорят, она превосходная кухарка. Мы немедленно попросим ее приготовить для вас бодрящий обед, а вы пока переоденьтесь. Учитывая состояние вашей одежды после нападения, мистер Миятович организовал доставку вашего второго костюма сюда из гостевого дома миссис Рэтклиф.

– Хорошо, – писатель кивнул. – Еще одна важная вещь: Рид, можешь связаться с мистером Стедом?

– Конечно, – ответил детектив, нахмурившись. – В местном почтовом отделении есть телеграф. Но для чего?

Глишич вздохнул.

– Я попрошу тебя, по согласованию с Миятовичем, написать для меня достойный некролог и опубликовать его в «Газетт» как можно скорее. Ле Гранда надо убедить, что меня больше нет в живых, и тогда все, что я узнал о нем во время этого отвратительного… кормления… так же, как и он обо мне, – не будет иметь значения: он расслабится и будет воплощать свои планы в жизнь без спешки. Это не только позволит выиграть время, но и даст столь необходимое преимущество неожиданности.

Писатель нетвердо встал на ноги, пошатнулся, ухватился за изголовье кровати и медленно выпрямился. Ему показалось, что от этого небольшого усилия заболели все сухожилия и мышцы. Он посмотрел в глаза полковнику Куку и улыбнулся.

– Когда мы сядем за подготовку нашего собственного плана, господин полковник, нам сначала придется серьезно обсудить нечто, называемое Клубом каннибалов. Я думаю, вы знаете, о чем речь, не так ли?

То, как Кук и Рид переглянулись, стало для Глишича ясным ответом.

Обедая в саду летнего дома Ирвинга в Винчестере, Глишич угрюмо слушал краткое описание событий последних нескольких дней от Кука. Нападения в стиле Потрошителя вспыхнули одновременно по всей стране, от юго-западного региона через Мидлендс, Уэльс, Йоркшир и промышленные районы Манчестера и Ливерпуля, вплоть до Эдинбурга. Лондон стал местом как минимум двенадцати убийств женщин из низшего сословия, которые можно было приписать агентам Ле Гранда, а это означало, что древний кровопийца приступил к заключительной фазе своего грандиозного плана – спровоцировать революцию в самой могущественной империи мира и захватить власть.

Последствия организованных жестоких убийств беззащитных женщин оказались вполне ожидаемы: местная полиция не смогла дать удовлетворительный ответ напуганному и разъяренному населению, а столичная была настолько занята собственными делами, что не смогла выделить из своих рядов детективов и офицеров, чтобы отправить вглубь страны, где силы правопорядка отчаянно искали помощи. Королевскую армию предупредили о возможных бунтах, но ее не учили разбираться с причинами и преступлениями, за раскрытие которых отвечала полиция. Средний и рабочий классы страны – тех людей, кто наслаждался общественным спокойствием и процветанием на протяжении почти полувека, – снова потрясли пламенные ораторы, призывающие к маршу на Лондон, чтобы добиться отставки правительства премьер-министра Роберта Гаскойн-Сесила и заставить парламент под давлением толпы в сотни тысяч человек принять новое, способное справиться с опасностью, охватившей всю страну. Возвратился дух более ранних восстаний, таких как Ньюпортское 1839 года, организованное чартистским движением и его воинствующим крылом – Демократической ассоциацией Восточного Лондона Фергуса О'Коннора; Дербиширский бунт; заговор на Кейто-стрит в 1820 году, когда группа радикалов во главе с Артуром Тислвудом сговорилась взорвать ведущих членов кабинета министров; или реформаторские бунты 1831 года. Это доказало, что социальный порядок, каким бы прочным и стабильным он ни был, находился под угрозой из-за преобладающих эмоций многочисленных граждан, самых бесправных в стране. И Джордж Ле Гранд через своих агентов вызвал самое главное чувство – страх. Страх простых граждан за свою жизнь. В погоне за сенсациями бульварная пресса сыграла ему на руку, еще больше разжигая ощущение общей незащищенности, замешательства и гнева из-за отсутствия адекватной реакции со стороны государства. Массы людей, вооруженные дубинками и камнями, столкнулись с властями в Бристоле, Плимуте, Шеффилде и Сандерленде, оставив после себя разрушенные пожарами кварталы и человеческие жертвы – убитые и раненые были и среди повстанцев, и среди полицейских. В этих городах ввели военное положение, и ситуация до поры до времени стабилизировалась, но хватило одного убийства под руководством Ле Гранда, чтобы все воспламенилось как пороховая бочка. Режим в Соединенном Королевстве пошатнулся. Казалось, достаточно еще одного решительного шага – и власть упадет в руки Ле Гранда, как спелое яблоко.