Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 42)

Около восьми утра Глишич впервые за последние два месяца услышал щебетание птиц. Мороз наконец-то спал, и снег с крыш крупными каплями падал на землю. Глишич прищурился одним глазом и не заметил на окнах иней. С этим осознанием он вылез из-под одеяла, сел на кровати и потянулся.

Воду для умывания он решил не греть, ведь вчера хорошенько прогрелся в ванне у хозяйки, поэтому просто налил воду из кувшина в тазик, плеснул в лицо и перешел к уходу за бородой. Тщательно расчесал, намазал ладони воском и медленными движениями втер, чтобы придать бороде форму. Одевшись, он вышел из комнаты и, спускаясь по лестнице, услышал знакомый голос:

– Господин Глишич!

– Не сейчас, госпожа Людмила. – Он поспешил к спасительному выходу и, коснувшись ручки, добавил: – Что бы это ни было, придется подождать.

– Но господин Глишич! – воскликнула Людмила Поп-Лазич.

Голос ее так и повис в воздухе: Милован быстро закрыл за собой дверь и сбежал по ступенькам к тротуару. В такое прекрасное утро он решил прогуляться пешком до главного здания полиции на Большой площади, быстрым шагом дошел до угла, а свернув, сбавил скорость. Возможно, он поступил невежливо, но уж очень не хотелось ранним утром вести бессмысленные разговоры.

Спустя полчаса он добрался до главного здания полиции. В его подвалах располагался печально известный следственный изолятор, войти в который можно было со стороны улицы Князя Михаила. Глишич осмотрелся: огромную площадь перед зданием заливало солнце, по улице туда-сюда ходили люди, доносился шум рынка. В подземельях не хватало воздуха, поэтому заключенных выводили во двор подышать и размять ноги. Во время таких прогулок преступники перекрикивались и шутили с работниками рынка и теми, кто пришел за покупками. Но сегодня во дворе было тихо. Вчера «Главняча» приняла особого заключенного – Саву Савановича.

Подходя к зданию, Глишич почувствовал дрожь. Слева и справа от массивной деревянной двери располагались шесть арочных окон, и создавалось впечатление, что за каждым движением писателя наблюдали злые глаза. И это были не глаза жандармов или чиновников, а глаза тех, кто отправится отсюда в последний путь – в Карабурму. Сюда не сажали тех, кто получил длительный срок, это место – следственный изолятор для головорезов, бомжей, пьяниц, тех, кто предстал перед судом и оказался в каземате Белградской крепости. За приближением Глишича внимательно следил жандарм у входа, а когда понял, кто это, расплылся в улыбке.

– Господин Глишич! – Охранник в форме пожал писателю руку. – Все утро только и говорят о подвиге, который совершили вы и господин первый секретарь Танасия Миленкович. Рад видеть, что с вами все в порядке.

Глишич кивнул.

– Таса в своем кабинете?

– Господин секретарь на работе с раннего утра. То и дело в здание приходят важные джентльмены.

Жандарм открыл Глишичу дверь и похлопал по спине на прощание.

Внутри сновали сотрудники, и пока Глишич шел по коридорам к другу, он чувствовал на себе любопытные взгляды и слышал шепотки за спиной. Оказавшись перед дверью, он резко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет.

– Ты чего так рано, Милован? Я думал, ты будешь лежать в постели весь день.

– Не ставь меня в неловкое положение публично, Миленкович. – Глишич улыбнулся. – Люди могут подумать, что я один из тех полуночников, которые днем калачиком сворачиваются под одеялом, а ночи проводят в тавернах.

Мужчина, сидевший напротив Тасы, встал и протянул писателю руку.

– В моих земляках всегда текла героическая кровь. Примите поздравления от нашего Королевского Высочества, господин Глишич, я от всего сердца к ним присоединяюсь.

– Спасибо, – пробормотал немного озадаченный Глишич.

– Господин Блазнавац только что сообщил мне, что двадцать пятого февраля приступит к исполнению обязанностей управляющего городом.

Милован знал Живоина Блазнаваца не только потому, что они оба родом из Валево, но и потому, что несколько раз встречался с ним и в неформальной обстановке, и по официальным поводам.

– Одного раза обжечься тебе не хватило, – хмыкнул Глишич, – и ты снова согласился взять на себя неблагодарную работу по управлению этим городом.

– Ты хотел сказать, что только дурак дважды спотыкается об один и тот же камень? – без упрека в голосе сказал Блазнавац.

Писатель открыл рот, чтобы извиниться, но земляк его опередил:

– Не извиняйся, мой друг. Я осознаю, что беру на себя, просто не смог отказать нашему государю в просьбе. И да, на этот раз я намерен подольше остаться во главе города и максимально помочь навести порядок. Господин первый секретарь только что выразил обеспокоенность по поводу растущего числа молодых людей, даже детей, которые сбиваются с пути, потому что никто о них не заботится.

Блазнавац после первого назначения и года не продержался на должности главы Белграда, но когда управлял районом Смедерево, поспособствовал созданию школы и городской библиотеки, за что получил от народа только хвалебные оды.

– Я знаю, что некоторым добропорядочным гражданам Белграда не нравится, когда провинциал становится во главе их города, – продолжил Блазнавац, – но если местные не способны любить свой город и управлять им, приходится его любить и возглавлять за них. Кстати, Танасия сказал, что вы с Савановичем сблизились?

От этих слов Глишич вздрогнул, как ошпаренный.

– При всем уважении, но я не могу назвать это близкими отношениями. Саванович действительно доверил мне некоторые вещи, хотя я не просил его об этом ни жестом, ни словом.

– Отлично, отлично. – Блазнавац потер руки. – Для нас очень важно, чтобы до суда у нас был человек, который сможет подобраться к Зарожскому Кровопийце, и я считаю, что ты подходишь для этого.

Глишич слегка поклонился.

– Честно говоря, именно поэтому я и пришел. Я хотел попросить Танасию разрешить мне навестить заключенного.

– Считай, что у тебя уже есть разрешение городских властей, – сказал Блазнавац. – Ведь наш князь осознает чрезвычайную важность того, чтобы этот судебный процесс проводился по самым высоким правовым стандартам. На нас смотрят многие европейцы, и лучше нам их не разочаровывать. Я бы хотел послушать историю о поимке Кровопийцы, но долг зовет. Вынужден оставить вас поработать над деталями самостоятельно.

Живоин Блазнавац попрощался и поспешно покинул кабинет.

– Доволен? – спросил Таса, когда за главой города закрылась дверь.

Милован с любопытством посмотрел на друга.

– Кажется, ты разочарован таким поворотом событий? Хочешь мне что-то сказать?

Таса жестом предложил Глишичу сесть, и сам тоже сел в кресло.

– Ты прав. С одной стороны, я бы хотел, чтобы ты держался подальше от дела Зарожского Кровопийцы. И говорю я это тебе как друг. С другой стороны, все, что мы можем получить от этого преступника, важно, и ты, кажется, единственный, кто может это сделать. Честно говоря, я боюсь, что Саванович залезет тебе в голову и будет манипулировать ради своей выгоды.

– Какой выгоды? Мы с тобой знаем исход предстоящего суда: даже Всевышний не спасет Кровопийцу от смертной казни за содеянное. Все, что Саванович нам расскажет, лишь поможет в будущем бороться с такими преступниками, как он.

– Если они будут, – перебил Таса.

– Будут, друг мой Таса. Этот мир не следует за Богом, он следует по стопам дьявола, поверь мне.

– Созданный тобой портрет преступника оказался чрезвычайно полезным. Я хочу описать наш опыт в статье и официально ввести подобную процедуру в обычную полицейскую практику. Думаю, на нашем нелегком поприще поможет каждый, кто имеет дело с человеческой душой, – от священников до врачей.

– Весьма польщен. Сейчас мне нужно в типографию. Надеюсь, я не застряну там надолго и во второй половине дня навещу Савановича. Предупреди своих, чтобы мне позволили поговорить с Кровопийцей один на один.

– Считай, уже сделано, – сказал Таса и встал, чтобы проводить друга.

У Глишича промелькнуло желание попросить вывести его через черный ход, чтобы избежать взглядов и ощущения тяжкого груза на плечах, но он промолчал и покинул здание администрации тем же путем, которым пришел в кабинет Тасы.

На улице показалось, что со стороны Земуна[51] потянулись тучи, а эхом у самого уха, пока Глишич надевал перчатки, раздался бестелесный шепот: «Hodie mihi, cras tibi»[52].

Писатель в недоумении обернулся, но рядом не было никого, от кого мог бы исходить этот голос. Он присмотрелся к прохожим, но те явно шли по своим делам и не походили на тех, кто мог говорить на латыни. К тому же именно эту фразу Саванович произнес, когда пришел в себя, и голос прозвучал именно его, Глишич мог в этом поклясться. А ведь Таса предупредил, что преступник может забраться в голову. Милован понял, что зря отмахнулся от слов друга: он был слишком самоуверен в предстоящей психологической игре с Савановичем.

На работе Глишич постоянно отвлекался, день стал одним из тех, когда все шло не так. Из-за бесконечных поздравлений и восхищений «героическим подвигом» он быстро почувствовал себя опустошенным, словно люди приходили питаться его энергией. В конце концов Глишич попросил его не беспокоить, заперся в кабинете и погрузился в размышления о Саве Савановиче, чтобы понять, о чем его стоит спросить. Что полезного он мог бы рассказать? Судя по всему, Кровопийца впал в психическое состояние, из которого нет выхода. Он, конечно, не стал обычным сумасшедшим, у него не капала изо рта слюна, он не испражнялся в штаны. Нет, Сава был не из таких душевнобольных. Он хитрый, умный и с глубоким психическим диссонансом в подсознании.