Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 44)
– Они? – удивился Глишич. – Вы имеете в виду охрану?
– Вы прекрасно понимаете, о ком я. Вы встретили их, когда мы впервые поговорили. И поверьте мне, в отличие от того, кто
Через полчаса жандарма громко позвали. Когда он подошел и открыл дверь, Глишич все еще сидел на стуле. Охранник обратился к нему по имени, но только после третьего оклика тот повернул голову. Выглядел писатель так, будто из него выкачали всю кровь.
Стало очевидно, что охранника позвал Сава Саванович, а не его посетитель.
На следующий день Глишич зашел к Тасе Миленковичу прямо в пальто.
– Что горит? – испуганно спросил первый секретарь.
– Мое нутро, – словно из пушки, выпалил Глишич.
– Я так не думаю, – засмеялся Таса.
– Не люблю, когда надо мной насмехаются, Таса. Вчера я посетил Савановича в его камере…
– Отлично… Что он тебе сказал?
– В этом-то и проблема, – обеспокоенно ответил Глишич. – Я не помню ни одного слова.
Таса провел рукой по волосам и вздохнул.
– Я задавался вопросом, когда это произойдет, но не думал, что оно случится так скоро.
– Что ты имеешь в виду?
– Что я имею в виду? – воскликнул Миленкович. – Я ведь предупреждал, что он проникнет тебе в голову, и он это сделал!
– Бог с тобой, Таса. С чего ты взял, что он забрался мне в голову?
– С чего? Ты серьезно? У тебя хватает смелости спрашивать об этом? Ты сам сказал, что у тебя амнезия. Ты за это время ударился головой?
– Нет.
– Точно нет? А я бы сказал, что да, просто ты этого не помнишь, не так ли?
Глишич искренне растерялся.
– Я не понимаю, к чему ты ведешь.
– Все ты прекрасно понимаешь. – Таса указал на друга пальцем. – Я аннулирую твою привилегию посещать заключенного Саву Савановича!
– Но почему?
– Чтобы ты не закончил как тот несчастный охранник, вот почему!
Глишич широко раскрыл глаза.
– Есть новости о нем?
– Да, он все еще в больнице, ни жив ни мертв. Спит, не приходя в сознание. Если его не разбудят в ближайшее время, он наверняка умрет.
– Ох!
– Но это еще не все…
– Что еще? – изумился писатель.
Танасия Миленкович вздохнул.
– Сегодня вечером у нас произошел инцидент, о котором я пишу доклад для Министерства внутренних дел. Я бы избавил тебя от подробностей самого события, но, учитывая то, что произошло, искренне советую больше не разговаривать с заключенным по имени Сава Саванович.
Глишич сел в кресло.
– Рассказывай, я хочу услышать все…
Преступники и без того лишились свободы, а ночь приносила им еще большие неудобства. Те, кто содержался в «Шатронже», лежали друг у друга на головах, даже яблоку некуда было упасть, а заключенные в одиночных камерах – те, кто убил или нанес серьезные телесные повреждения, – не могли спать, потому что слышали крики своих жертв или мучались мыслью о собственной смерти перед расстрельной командой. Дежурный часто вызывал врача, чтобы успокоить их лекарственными препаратами и не позволить им навредить себе, борясь с совестью или страхом перед концом земного пути.
Около половины десятого вечера в «Шатронже» завязалась драка. Драки между заключенными происходили часто, поскольку это небольшое пространство делили не менее ста человек разного пола и возраста – от двенадцати до шестидесяти лет.
Большинство заключенных относились к бродягам, ворам и беспризорникам. У последних даже был свой язык, с помощью которого они могли общаться в присутствии охранников или договариваться о чем-то, постучав в стену. Все они помогали друг другу по-братски и лгали ради таких же беспризорных. А когда в тюрьму прибывал новичок, его молча прощупывали, пытаясь выяснить, где он припрятал деньги. То же самое вышло и с парнем, которого жандармы схватили в окрестностях города из-за драки. Правда, он выглядел так, словно легко мог в одиночку тащить телегу, загруженную для базарного дня. Когда парень уснул, беспризорники принялись рыться в его одежде, надеясь, что тот не проснется. Но надежды не оправдались, и в самый неподходящий момент парень открыл глаза и понял, что его пытаются обокрасть. Он вскочил и мигом сбил с ног ближайшего беспризорника. В драку ввязались и другие заключенные – началась большая потасовка. Прежде чем стражники наконец вмешались и разняли дерущихся, парень умудрился избить многих, несмотря на численное превосходство.
Охранники вывели его из «Шатронжа» и, не задумываясь о возможных последствиях, временно поместили к Саве Савановичу, чтобы «навести порядок» среди заключенных в основной камере. Сержант поклялся, что парень находился с Савановичем недолго, «даже пятнадцати минут не прошло», но умолчал о том, что через пять минут этот крепкий парень схватился за решетку и начал взывать к Богу и Богородице, выкрикивая имена отца и матери, чтобы они пришли и забрали его оттуда. Силы покинули парня, он рухнул на пол, свернулся в позу эмбриона, застонал и забился в конвульсиях. Охранник с неохотой признался, что, едва выйдя из оцепенения, сразу побежал доложить старшине жандармов о том, что происходит в камере Савы. Когда они вернулись, им было на что посмотреть: парень лежал на полу весь в крови, она лилась изо рта, потому что бедолага прокусил себе язык. Саванович же бормотал что-то на неизвестном языке. Парня как можно быстрее вывели из камеры и послали за врачом, чтобы тот осмотрел раны.
Сержант отчитал охранника за то, что его не вызвали сразу, как только заметили, что в камере Савановича происходит что-то необычное. Он отдавал себе отчет, что была допущена серьезная ошибка: не стоило оставлять драчуна в камере с Савой, надеясь, что закованный в цепи заключенный не сможет причинить вред парню, который выше его на голову. Но Саве не понадобился физический контакт, чтобы совершить новое преступление.
– Парень выжил? – спросил Глишич.
– Да, но он не сможет говорить.
– Вы узнали, на каком языке изьяснялся Саванович?
Первый секретарь покачал головой.
– Охранник сказал, что не слышал ничего подобного.
– Эх, думаю, жандарм встречался со швабами и венграми и, возможно, узнал бы английский или французский. Может, Сава говорил на латыни?
Таса пожал плечами, не давая Глишичу надежды получить хоть какую-то зацепку о том, о каком языке шла речь.
– Тогда мне самому придется его спросить.
Танасия вскочил со стула и так сильно ударил кулаком по столу, что на нем все подпрыгнуло.
– Я говорю не на языке Савановича, но ты меня не понимаешь? Я не позволю тебе его навещать. И точка!
Глишич понял, что спорить не стоит: если он попытается убедить Тасу в обратном, разговор неизбежно перерастет в ссору. Лучше дать другу остыть и закончить протокол, который, по всей видимости, давил на него, ведь нужно было объяснить, как поступок охранников привел к членовредительству заключенного.
– Я бы хотел тебе помочь, Таса, – сказал Глишич примирительно. – Но мое присутствие не принесет пользы, если мы с тобой будем ссориться без необходимости. Мы вместе отправились ловить Зарожского Кровопийцу. Надеюсь, и доведем это дело до конца тоже вместе.
– Бог с тобой, Милован. Ты мой друг, я многим тебе обязан, и случайные ссоры между нами – всего лишь словесная дуэль, из которой мы оба знаем, что выйдем невредимыми.
Глишич встал и, широко улыбнувшись, протянул руку. Таса крепко ее пожал, и они попрощались. Но уже у двери писатель остановился и обернулся.
– Если ты думал, что так легко избавишься от меня, то сильно ошибаешься. Ситуация между мной и Савой переросла в личное противостояние, и когда я вспомню, что он мне сказал, все встанет на свои места.
– Я верю, что ты вспомнишь, – спокойно сказал Таса. – Если бы я считал иначе, то уже отдал бы приказ, чтобы тебя даже близко не подпускали к этому зданию.
– Моя голова все еще на плечах, друг мой. Но думаю, что Саванович кое-что знает о том, когда и как я могу ее потерять.
Следующие два дня Глишич провел между типографией и домом, ни разу не получив известий от Тасы Миленковича. Он решил не ходить в администрацию города сам и взял передышку, чтобы разобраться в собственных мыслях. Людмиле Поп-Лазич он сказал, что нуждается в отдыхе, поэтому не сможет составить компанию Любице, но при этом сделал несколько комплиментов в ее адрес и пообещал провести с девушкой время, когда она приедет в следующий раз. В ответ на что узнал, что Кука переехала сюда навсегда, ведь Людмила стала старше и ей все труднее переносить одиночество и неумолимые годы. Поэтому возможностей для общения у пары будет еще много.
Глишич подумал, что пришло время искать новое жилье. Решение вызвало горечь, потому что квартира находилась в удобном месте и арендная плата была приемлемой, но ему становилось все труднее терпеть сватовство. Если так будет продолжаться – а так будет продолжаться, он в этом не сомневался, – у него не останется выбора. Глишичу нравилась госпожа Любица – благовоспитанная, скромная, с мягким характером, – но он не видел себя в роли семьянина. В его голове эхом звучали слова Тасы: друг порой представлял себя в браке, видел детей, вьющихся около его ног, но признавал, что этого не случится – и не только из-за безудержного рвения к полицейской работе. Казалось, Таса встал на путь, с которого трудно сойти, когда ты становишься слишком независимым. Глишич считал, что не сильно отличался от друга, и эта мысль больно жалила.