Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 39)

– Смотрите, сэр, мне повезло!

Писатель с улыбкой поаплодировал мальчику, и тот с новым энтузиазмом вернулся к охоте.

В следующий раз, когда юный Финли Карри посмотрел на место, где стоял странный джентльмен, интересующийся его повседневными делами, там никого не было, будто мужчина провалился под землю.

Глава 7

Услышьте этот знак

Увидев очертания Белграда, Таса Миленкович почувствовал облегчение, тяготивший камень сомнения упал с сердца: путешествие Савановича подходило к концу. Не в силах скрыть волнение, он небрежно хлопнул Глишича по колену.

– Еще немного – и мы дома… Что скажешь, Милован, чем займемся в ближайшие несколько дней? Я думаю, Лаза сгорает от нетерпения услышать о нашем необыкновенном приключении.

Глишич косо посмотрел на друга и промолчал: он не разделял энтузиазма Миленковича и с тревогой ожидал очередной выходки кровопийцы. После всего, с чем они столкнулись и что пережили, в голове роилось множество мыслей. С одной стороны, крайне необычное путешествие подошло к концу, с другой – никак не отпускало ощущение, что Саванович доставит еще немало головной боли, когда его наконец посадят за решетку. Ведь от этого существа в человеческом обличье можно ожидать чего угодно. Странно, что он доверился только Глишичу, только его удостоил признания в том, кем он является на самом деле. Да, рассказ Кровопийцы казался всего лишь искусной выдумкой, которой мог позавидовать любой творческий человек, и все же Глишич помнил, что моментами завороженно слушал преступника и испытывал неловкость оттого, что нет-нет да и верил ему.

– Ты плохо выглядишь, брат, – забеспокоился Миленкович. – Наверное, от недосыпа?

Милован промолчал.

– Да ладно, не злись на меня, как крепостной при смене власти! Что случилось, то случилось. Мы догнали и остановили Кровопийцу! Мы вышли из этой ситуации с головой на плечах, а ведь результат легко мог быть другим.

От тирады Миленковича Глишич нахмурился, вздохнул и расправил плечи.

– Я рад, дорогой Таса, что, слава богу, продолжу перед сном расчесывать бороду и укладывать усы, но не в этом дело…

– Прогони темные мысли, Милован. Скажи, что гложет твою душу, облегчи страдания.

Глишич кисло улыбнулся.

– Знаешь, как это бывает – ты толкаешь эту жизнь, а она толкает тебя. Так мы продвигаем друг друга вперед. Пока ты не решишь сдаться. За короткое время я увидел и услышал вещи, которые не могу истолковать с точки зрения здравого смысла, и мне интересно, не зашли ли мы туда, куда заходить не стоило?

Таса Миленкович задумался и перевел взгляд на человека на сиденье напротив. Охранник из конвоя крепко спал и выглядел умиротворенным, лишенным забот, готовых настигнуть его, как только он откроет глаза.

– Что бы я ни сказал, это не развеет твоих сомнений. Поэтому я предпочитаю отгонять прочь вопросы, на которые у меня нет ответа, а если понимаю, что погружаюсь в пучину домыслов, то заставляю себя переключиться на повседневные вещи и их красоту. Я мечтаю о женщине, с которой создам семью. О детях, которых мы будем растить. Ни ты, ни я пока не нашли вторую половину, с которой можно разделить радости и горести супружеской жизни, но это не значит, что я не могу об этом мечтать.

– Я тоже, Таса, хочу думать о чем-то более реалистичном. Не могу дождаться, когда пойду в хамам и почувствую себя человеком. Оттуда отправлюсь в «Казино» за горячей лепешкой с каймаком и тарелкой жареного мяса. Все это запью литром хорошего рислинга. Чего еще может желать живой человек?

Таса засмеялся, Милован подхватил смех – так они стряхнули с себя тревогу, минуя первые дома Жарковаца[48]. Любопытные люди выглядывали из-за заборов, наблюдая за необычной процессией. Те, кто были не одни, спорили друг с другом, указывая пальцем на карету, в которой ехал Сава Саванович. Глишич заметил бледную девочку лет пяти, она смотрела на него пустым, лишенным жизни взглядом. Глишич не выдержал его, отвернулся, представив, что через несколько лет девочка может стать одним из белградских беспризорников. Обеспеченные люди отправляли детей в школу, давали им возможность зарабатывать на жизнь на государственной службе, а бедняки всегда шли одним и тем же путем, и заканчивался он зачастую в Карабурме перед расстрельной командой.

– Новости о Кровопийце распространяются быстрее нас, – сказал Таса Миленкович, глядя в окно.

Но он даже не догадывался, что на самом деле ждало их в городе.

На подъезде к району Савамала они поняли, что оказались на самом опасном участке пути: слева и справа выстроились две большие группы людей, в основном женщины и дети, а впереди дорогу перегородили мужчины. Перед ними кордоном встали полицейские: когда толпа начинала давить, пыл самых дерзких остужали дубинками. Народ бурно протестовал, бранил людей в форме унизительными словами, полицейские молча терпели оскорбления до следующего натиска толпы, который обязательно наступал после небольшой передышки.

– Подозреваю, что это не закончится хорошо. – Слова застревали в горле Тасы, он понимал, что на этот раз своевременное объявление о поимке Кровопийцы вызвало недовольство народа. – Не хватает полицейских, чтобы обуздать толпу. Сколько еще людей пострадает из-за этого преступника?

Он распахнул пальто и пиджак, достал из кожаной кобуры под мышкой револьвер Гассера, короткоствольную версию модели «М» 1870 года. Таса получил его в подарок от австрийских коллег в знак благодарности за помощь в поимке опасной банды контрабандистов на Дунае. Оружейники считали револьвер слишком тяжелым, но Таса носил его прежде всего из соображений надежности и безопасности: владельцы такого револьвера больше точности ценили то, что он случайно не выстрелит.

Убедившись, что барабан полон и все шесть девятимиллиметровых пуль в магазине, он вернул оружие в кобуру и перекрестился.

– Не дай бог мне использовать его ради Кровопийцы.

Таса осознавал, что, если придется, он пустит в ход револьвер, потому что, увы, на силу можно ответить только большей силой. Он вспомнил о деле Йона Глишича из Лазницы, к счастью не родственника Милована. Разгневанная толпа вытащила его из тюремной кареты, игнорируя охрану, и приговорила на месте, вонзив кол и разрезав на части. А все из-за корыстного убийства супружеской пары Станы и Петара Шарбанов. Эта ситуация подняла много шума, особенно в уездном правительстве, и Тасе поручили выяснить, кто зачинщик убийства. Его нужно было найти, осудить и наказать, потому что нельзя вершить правосудие самостоятельно, какие бы основания на то ни были. Зачем тогда полиция и суды, если обезумевшая толпа может взять правосудие в свои руки? Благодаря участковому помощнику Таса нашел зачинщика, и его наказали согласно закону.

– Оставайся в карете, – беспрекословно сказал Таса Миловану. – Это не твой бой.

– Как бы не так, – проворчал Глишич. – Я был с тобой с самого начала и буду до конца, как велит моя совесть, и ты меня не остановишь.

На лице Тасы появилась улыбка, которая превратилась в удивление, когда Глишич достал из чемодана обрез.

– Что ты хочешь сделать? У тебя же нет патронов.

– Это мы с тобой знаем, но не толпа снаружи.

Таса покачал головой и облизнул губы.

– Не спорю… Тогда пойдем?

Двое мужчин покинули безопасную карету, на улице их встретил сухой мороз, а шум толпы усилился.

Дежурный сержант-тюремщик испугался, почувствовав под ногами вибрацию: он решил, что началось землетрясение, и поддался первому порыву – выскочить на улицу и убежать как можно дальше, пока здание администрации города, где располагался штаб полиции, не рухнуло ему на голову. Одной рукой он застегнул форменную куртку, другой взял личное оружие, и тут в комнату ворвался охранник.

– Бунт, господин сержант!

– Какой бунт! – закричал тот и отвесил подчиненному пощечину. – Говори, ну…

– В-внизу, – запинаясь, пробормотал охранник. – Задержанные взбунтовались, и… хотят снести решетку…

– Я им сейчас устрою! Будем им бунт!

Решительными шагами он понесся по коридору к лестнице, ведущей вниз. Шум становился тем громче, чем ближе сержант подходил к темному проему. Он отдал приказ охраннику, который старался не отставать, но понял, что тот вряд ли услышит его из-за криков заключенных и стука чего-то тяжелого по железным прутьям. Сержант снял со стены кнут, но засомневался, поможет ли он.

Заключенные в главной камере здания городской полиции, более известного как «Главняча», выломали одну из досок, предназначенных для отдыха, и били ею по решетке, подобно средневековым захватчикам, атакующим укрепленную дверь деревянным тараном.

Сержант побледнел, встретившись взглядом с людьми, губы которых вспенились так, будто их поразило бешенство. Глаза их, огромные, с налитыми кровью белками, совершенно не видели, что рядом кто-то есть; преступники просто продолжали бросаться на решетку, и та тряслась от ударов.

– Зови всех, кто есть в здании, пусть они немедленно идут сюда с оружием!

Охранник кивнул и побежал по коридору, чтобы поднять тревогу, а сержант вынул револьвер из кобуры, взвел курок и осмотрелся в поисках, куда лучше выстрелить так, чтобы не ранить рикошетом себя или кого-то из бунтовщиков. Взгляд его остановился на ведре с водой. Он направил дуло револьвера на цель и выстрелил – в коридоре прогремел взрыв порохового заряда, и заключенные немного притихли. Сержант выстрелил еще дважды. Крики прекратились совсем, и самый агрессивный бунтарь бросил доску на пол.