Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 36)
Я повернулся спиной к родоначальнику: судя по гримасам, из моих слов он не понял ни бельмеса. Я двинулся в мрачную глубину и, уже стоя на границе, оглянулся на толпу призраков.
– Теперь вы все знаете. Ежели я убью Командора, я оттолкну длань, кою Вседержитель протягивает мне каждодневно, и буду жить во грехе.
Адвокат рванулся было мне вдогонку:
– Пусть будет так. Но не вали вину на нас. Не мы велим тебе очертя голову посягать на такое и все выворачивать наизнанку. Мир таков, каков есть. Мы не желаем ничего менять: нам довольно считать себя сливками этого мира – лучшими из лучших. Потому и просим наших потомков не ронять чести рода, дабы они не стали потом белыми воронами в нашем сообществе. Мы просим, а не требуем. Я говорил тебе: ты волен, волен признать либо отвергнуть наш завет, волен отыскать свои основания, кои помогут тебе оправдаться за совершенное убийство. Но если во имя нашего закона ты порешил замахнуться на такое… пеняй на себя. Ответ держать тебе одному.
– А разве я дал повод хоть на миг усомниться в этом?
– Нет, нет, не спорю. Я о другом. Хочу поделиться с тобой кое-какими соображениями – но уже не от лица всего рода, а от себя лично, как опытный человек с незрелым юношей. Сдается мне, что ты не только заходишь слишком далеко, но и выбираешь нехоженые тропы. Осмелюсь дать тебе совет.
– К чему?
– Научись жить покойно.
– А если я не хочу? Лучшие из вас покоя не знали. И душа моя зрела в преклонении перед ними, я ждал момента, когда смогу пойти по их стопам. Но нынешние войны меня не влекут, вот и решил я придумать собственную и ей посвятить себя целиком. Если можешь ты дать мне военный совет…
– К войне потребен повод.
– У меня он есть.
– Значит, толковать нам больше не о чем?
Я кивнул в ответ. Адвокат выглядел растерянным и даже казался теперь ниже ростом.
– Тогда… – Он протянул мне руку. – До встречи.
Он отступил назад. Я снова остался в одиночестве. Но тут вперед быстро выбежали дамы и окружили меня. Уродливые и красивые, старые девы и замужние, вдовы и монахини.
– Бедный мальчик!
– Тебе будет трудно обрести счастье!
– Как заметно, что рос он без матери!
Одни ласково гладили меня, другие обнимали. А некоторые даже целовали. Но мало-помалу они начали таять, словно растворялись во всепобеждающем утреннем свете.
Я обнаружил свое тело все в той же позе и все там же: я спал, прислонив голову к стене, одна нога так и свисала в пустоту. Я вернулся в свое тело, ощутил, какое оно теплое, как впитывает жар золотого солнца, – и вздрогнул от наслаждения и страха. Я вспоминал то, что со мной только что приключилось, как вспоминают сон.
Я спустился вниз. Разбудил Лепорелло.
– Мы уезжаем.
– Пора бы, хозяин. У меня все кости ломит. На скамье не очень-то поспишь. – Он потянулся. – Я успею глотнуть вина?
– Да, но поторопись. И чтоб коляска была готова в несколько минут.
Я зашел в комнату. Мариана спала и улыбалась во сне. Я присел на кровать и погладил ее по голове. Она приоткрыла глаза. А увидав меня, распахнула их во всю ширь. И прижалась ко мне.
– Ты уже уезжаешь? – спросила она с болью.
– Мы уезжаем.
– Ты вернешься?
– Зачем?
– Я хочу, чтобы ты вернулся. Я хочу, чтобы ты никогда не покидал меня.
– К чему оставаться или возвращаться? Ты едешь со мной.
– В твой дом?
– В мой дом.
– Да ведь я проститутка!
– Ты едешь со мной.
Я поцеловал ее глаза, сияющие от изумления и радости.
– Поторопись. Одевайся. Я жду тебя у крыльца.
Лепорелло сидел перед стаканом агуардиенте. Я сел рядом и велел принести того же.
– Со мной случилась престранная вещь, – сказал я ему. – Доводилось ли тебе слышать, чтоб человеку открылся во сне смысл его жизни?
– Сны, сеньор, всегда тем самым и славились, хоть в них много сокровенного. До сих пор никто не уразумеет, кем они посылаются – Богом или дьяволом.
– А ты-то как полагаешь?
– Я о том никогда не раздумывал, да и ни к чему мне это, я и снов-то почти не вижу.
– Мой сон был причудливым, но понятным. Настолько понятным, что помог мне разобраться в самом себе. Во сне я рассуждал так, как наяву не дерзнул бы помыслить, и с уст моих срывались ужасные слова.
– Да ведь, сеньор, всем известно: за сны свои мы вины не несем. Еще чего…
– Но сон так глубоко затрагивает меня, так близок мне и правдив, что отречься от него теперь все равно что отречься от себя самого. Не случайно я обмолвился, что мне открылся смысл моей жизни.
– Ох, что-то больно уж торжественно вы заговорили, сеньор!
– Может быть, но это так.
– А сеньор не желает рассказать мне свой сон, вдруг я чего и присоветую?
– Нет. Рассказать я его расскажу, но не тебе.
– Что ж. На то есть люди вам под стать. Командор…
– Люди, что слывут мне ровней, понять меня не сумеют, а Командор тем паче… И думается, с этими людьми дорожка меня скоро разведет. Я останусь один, с тобой.
– Отчего ж так, сеньор?
– Есть грешники, от которых люди шарахаются хуже, чем от прокаженных. Люди притворяются, что напуганы, но на деле в них просто просыпается чувство вины.
– Ежели сеньор согрешил – поскорей бы покаяться!
– Я не согрешил,
Тут Лепорелло метнул на меня быстрый взгляд, и взгляда его я не понял. Только много лет спустя я дознался, почему он так посмотрел на меня.
– Я не принуждаю тебя и впредь оставаться у меня на службе. Если боишься…
Лепорелло обнял меня:
– Хозяин! Разве могу я вас покинуть?
Тут появилась Мариана. Она дрожала от утренней прохлады. Я завернул ее в свой плащ, и мы сели в коляску. Когда мы въезжали в Севилью, я приказал Лепорелло:
– Отвези ее к нам, но так, чтоб никто не видал, и пускай ложится спать. А ты немедля отыщи моего торговца платьем, еще до вечера он должен доставить нам лучшие женские наряды, самые модные.
5. Утро было жарким и ясным, люди двигались неторопливо, стараясь держаться в тени. Я подошел к кафедральному собору. В патио, усаженном апельсиновыми деревьями, нищие и бродяги, собравшись кружком, слушали россказни солдата-калеки. Но, заметив меня, тотчас повскакивали с мест и стали клянчить подаяние. Я швырнул им горсть эскудо. Уже у врат я увидал, какая там разгорелась потасовка из-за моих монет. Мне это не понравилось, и я раскаялся, что не разделил меж ними деньги сам.
Я вошел в собор. Священник служил мессу. Пред алтарем мерцало множество свечей – одни были почти целыми, другие совсем истаяли. Я постоял, глядя на язычки зыбкого пламени, и взор мой наслаждался их сиянием. Вдруг я приметил, что какие-то две женщины, сперва только повернувшие в мою сторону головы, теперь поднялись и направились ко мне. Я прислонился к колонне и притворился, будто поглощен мессой; а женщины встали напротив и завороженно глядели на меня. Мне пришлось – сколь можно вежливо – поинтересоваться, чего это они на меня уставились. Они, не ответив, перекрестились и убежали. Одна из них была средних лет, но еще красивая, другая – юная и прелестная. Они скрылись в глубине церкви. Сотворенное ими крестное знамение привело меня в замешательство. Что они увидали во мне или что угадали?
Я не мог бы с точностью объяснить, зачем вошел в храм. Что-то говорило мне: нынешние приключения должны были завести меня сюда, но с какой целью – понять я не мог. Я отыскал укромный угол и присел. Мимо прошествовал священник в полном облачении, перед ним – служка с колокольчиком, следом – процессия женщин в черном. Я поспешно отступил в тень. Служка с колокольчиком был уже далеко, и меня снова окружала тишина, полная какими-то шорохами. Только тогда я смог безраздельно отдаться своим мыслям. Вернее, воспоминаниям.
Я стал перебирать картины сна, припомнил собственные речи, да и разговор с Лепорелло. Это можно было посчитать случайными эпизодами, но теперь я должен был здраво и хладнокровно все обдумать и принять решение. Если объяснить мое нынешнее состояние результатом разгульной ночи – да еще первой! – в нем не было ничего странного или необычного. Легко допустить, что другие юноши вели бы себя на моем месте точно так же, как и я теперь, иначе говоря, попытались бы разобраться, что именно с ними произошло. Или, ежели восторг их еще не остыл, снова согрешили бы – но уже в воспоминаниях. Я тоже вспомнил Мариану – как же иначе? – но лишь в качестве отправной точки или первого звена в цепочке событий.