Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 35)

Я снова отвесил им поклон.

– Прежде всего я желаю заверить вас, что убью Командора. Да, скорее всего, я убью его. Хотя есть у меня на сей счет кое-какие соображения, и я хотел бы их до вас довести. – Я помолчал, отыскивая взглядом место, где стояли служители церкви. – Я обращаюсь в первую голову к вам, святые отцы, ибо речь пойдет о Боге, а вы – посредники между Ним и людьми.

Доктор права перебил меня:

– Пустое. Мы живем не по Божьему закону, а по закону крови. Это мирской закон.

– Но разве мы не христиане? Я, по крайней мере, чту себя христианином. И никогда не мог помыслить, что настанет час, когда Божий закон и мой собственный сшибутся… Убив Командора, я согрешу. Смертоубийство – грех.

Один из епископов согласно кивнул, но ответил мне адвокат:

– Грех искупается раскаянием.

– Стало быть, покушаясь на жизнь врага, должен я уповать на очищение раскаянием?

– Именно так.

– А это не хитрая уловка?

Адвокат пожал плечами:

– Жизнь христианина соткана из таких уловок. Бог много что запрещает, мы подчас не можем не нарушать его заповеди. Но знаем: раскаяние все искупит. Господь простит нас.

– Когда так, то мне будет дозволено раскаяться и в том, что я не убил Командора, и вы простите меня?

– Нет, мы не прощаем. Прощение… – Он заколебался, потом продолжил с улыбкой: – Это привилегия Господа, нам оно заказано. Мы неумолимы, ибо мы – люди.

– Но и моя воля непреложна.

– Нам это видится весьма похвальным свойством.

– А посему я не могу посягать на убийство, полагая после раскаяться. К чему лицемерить? Да и какому глупцу придет в голову садиться играть в карты с Богом, пряча в рукаве козырного туза? Богу ведома правда моего сердца. И теперь я слышу его слова: «Если ты убьешь Командора, ты отступишься от меня».

– А что ж ты не услыхал слова Его, когда нынче ночью имел дело со шлюхой? Ведь известно: «Не прелюбодействуй».

– Тогда Господь промолчал, я его, во всяком случае, не слышал. Я вообще ничего не видел и не слышал, кровь закипела во мне, ослепила…

– А кто тебе мешает ослепнуть, когда ты бросишь вызов Командору, когда станешь убивать его?

– Но в другой раз рассудку своему я помрачиться не позволю.

Невольно я произнес эти слова с особым драматизмом, и они должны были произвести на собрание большое впечатление, однако не произвели, и, кажется, никто не уловил их пафоса.

– Но мы не столь требовательны. Мы вовсе не запрещаем тебе поддаваться эмоциям, терять голову… Тут нет ничего плохого, а порой выходит и некая польза. Подумай сам: если бы этой ночью ты не поддался эмоциям, мы не обошлись бы с тобой столь благодушно. Эмоции – смягчающее обстоятельство. Ты был так поглощен своими чувствами, что не заметил, как тебя обвели вокруг пальца.

– Только это?

– Насколько нам известно… А нам известно все.

– Вам известно то, что касается вас. Но не то, что тревожит меня.

– Разумеется, у тебя свои сомнения.

– Для меня все, что произошло нынче ночью, связано воедино. Ты с адвокатской изворотливостью можешь отделить важное для вас от того, что вам безразлично. А для меня все слито вместе. Стоит дернуть за одну ниточку, остальное потянется следом. А теперь слушайте внимательно. Итак, Командор де Ульоа посмеялся надо мной. У старика была своя цель, по вашим словам, он мечтает обобрать меня. Но по ходу дела он еще и унизил меня: всего несколько часов назад я был чист, затем я потерял невинность в объятиях шлюхи. Командор рассчитывает, что забавы эти отвлекут меня, ослабят мою волю или попросту оболванят, но то унижение, которое испытываю я в одиночестве, явно лишь для единственного Свидетеля моего одиночества, а Он – властитель судеб; все пути исходят от Него и к Нему возвращаются. И вот я не могу не спросить себя: «Зачем надобно Господу мое унижение? Я хранил добродетель, моя плоть хранила чистоту. По чести говоря, я и думать не думал ни о непорочности собственного тела, ни даже о самом своем теле. Оно служит мне двадцать три года, и я не знал от него ни бед, ни радостей. Его точно и не было – будто я в карете по гладкой дорожке катил прямехонько в рай. Но выходит, с телом нельзя не считаться, как и повелел нам Господь – Он-то тело непременно принимал в расчет. Господу нужно было, чтобы я свое тело познал, и Он прибегнул к помощи дона Гонсало. Он словно крикнул мне: «Эй, парень, вот оно, твое тело, ведь я дал его тебе для чего-то!»

Я замолк. Оглянулся вокруг. Слова мои были встречены громким смехом. Адвокат снова вышел вперед и обнял меня:

– Браво, мальчик! Ты великий софист! Почему бы тебе не стать адвокатом? Ты бы достиг успеха, уверяю тебя.

Но я в гневе оттолкнул его:

– Так вы называете софистикой то, что терзает мне душу?

– Да, софистикой, ведь ты построил свое рассуждение на чрезмерном углублении в суть проблемы. И соединил две вещи несовместимые. А потом придал гипотезе статус истины. Но вышло отлично. Это доказывает, что ты умен и к тому же говоришь так пылко, так убедительно! А теперь сделай следующий шаг: произведи разбор собственного рассуждения и опровергни свои же умозаключения. И ты вздохнешь свободно.

– Я не могу так поступить.

– Отчего же?

– Оттого, что у меня имеется та самая честь, за кою вы ратуете. И честь моя требует, чтобы я убил Командора, который насмеялся надо мной, и чтобы я отступился от Господа – потому что Он с небес дозволил эту насмешку. Но есть и иной путь: пасть ниц, молить у Бога прощения, признать Его волю и, значит, самому простить Командора. И остаток жизни посвятить покаянию, искуплению вины.

Адвокат снова рассмеялся, но уже натужно, и в глазах его больше не плясали веселые искорки, в них засквозило уважение.

– Сдается мне, ты из породы тех крепких людей, которые верят лишь одной карте в колоде и делают в жизни одну ставку.

– Я таков, каковым сделали меня вы, и перемениться не сумею. И уж тем более после того, что случилось.

– Давай взглянем на дело иначе: разве не под силу тебе отыскать аргументы, кои позволят отделить одно от другого – убить дона Гонсало, а после примириться с Богом?

– Да, но сам я таких аргументов не принял бы.

– Лишь бы Он их принял – и довольно.

– Ты предлагаешь мне спрятать туза в рукав? Разве ты сам не сознаешь: глупо вести двойную игру с Богом?

Адвокат в отчаянии заломил руки:

– Упрямец!

– Нет, я всего лишь верен себе. Нынче ночью я вижу все на удивление ясно и начинаю поступать согласно своей натуре. Я вижу яснее и дальше, нежели вы, ведь вы-то сами никогда не задавались вопросом, отчего Бог допустил такой ход вещей, а не иной… Нет, вы всегда старались все подлаживать под свою нужду. А вот мне нынче ночью пришлось столкнуться с этим вопросом. Нынче ночью… – Я запнулся. – Я сейчас скажу не слишком пристойную вещь. Могу ли я просить дам удалиться?

– Я бы не возражал, – ответил адвокат.

Но тут сеньоры принялись перешептываться, о чем-то совещаясь, и одна из них, аббатиса, сделала несколько робких шагов вперед и заговорила от имени всех женщин. Сеньора аббатиса имела изящное сложение и была на диво хороша собой. Ей весьма шла тока, но мне неудержимо захотелось взглянуть на ее волосы, которые наверняка были светлыми.

Она приблизилась ко мне, встала рядом и обратилась к адвокату:

– Мы не желаем удаляться. Нам важно знать все, что говорит Дон Хуан. К тому же мы на его стороне.

Она задержала на мне взгляд больших голубых глаз, потом ласково потрепала за подбородок пальцами, сотканными из воздуха. И поспешно отступила назад. Я вздрогнул от нежного прикосновения аббатисы, как сперва вздрогнул от ее взгляда. Я на миг смешался, но быстро взял себя в руки.

– Коль скоро дамы позволяют… – Но я снова смутился. – Может, согласится удалиться хотя бы моя матушка? Мне затруднительно продолжать в ее присутствии.

Никто мне не ответил, но я увидал, как тень матушки начала таять, послав мне воздушный поцелуй.

– Если бы этой ночью вы пожелали заглянуть в мои мысли, вы бы заметили, как мой едва ли не религиозный восторг – желание отыскать Бога в теле Марианы – сменился разочарованием, ибо в наслаждении человек одинок, сам по себе. И вот я хочу вас спросить: отчего Бог не сотворил все иначе? Отчего сделал Он плоть прекрасной и вожделенной, а после изрек, что плоть греховна? Я обращаю вопрос свой Господу. А теперь дерзну сказать, что Он поступил неверно.

Мне показалось, что родичей сильно напугали мои кощунственные речи. Даже адвокат перестал улыбаться.

– Оставим это, – проговорил он недовольно. – Мир таков, каков есть, и у Бога были свои резоны, когда он сотворил его именно таким… И мы собрались сюда не для того, чтобы толковать законы, управляющие Вселенной.

– Но вы-то отступили от Господних установлений и утвердили собственные, ведь Бог запрещает человеку убивать ближнего своего, а вы велите мне лишить жизни дона Гонсало. Но вы боитесь себе в этом признаться и уж тем более боитесь оскорбить Бога, вопрошая у Него: почему же Он велит жить иначе?

– Мы призвали тебя ради дел мирских. То, что связано с вечностью, дело Господа.

– Но нет ничего мирского, коли существует Бог. Если я дышу, то дышу пред Богом. И если соединяюсь с женщиной, то соединение это запечатлено на вековечных скрижалях. Только во имя Бога могу я восстать против несовершенства земной жизни. Но ежели Бог не одобрит бунта моего, дерзну подняться и против Бога. А дерзнув, пойду своим путем, не таясь, раскрыв все карты. Нет, это не по мне: предстать пред очи Его и, увертываясь и лукавя, ответствовать на укоры Его: «Господи, не ведал я, что поступаю противно воли Твоей! Господи, гнев ослепил меня, страсть помрачила рассудок мой! Господи, не сумел раб Твой постигнуть законы творения и оступился!» Нет, я честен и храбр – таким вы меня научили быть. Я отвечу на укоренье Божие: «Я поступил так, как захотелось мне, по воле своей, ибо не согласен с Тобой».