Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 34)

При сем любопытно было вот что. Все они походили на самого первого, на того разбойника, чья кровь в нас текла. Но сходные черты, передаваясь из поколения в поколение, смягчались, облагораживались, лица удлинялись, кисти рук утончались, и фигуры становились изящными, даже хрупкими. У нашего общего прапрадеда была большая голова, лицо с обрубленным подбородком, нависшие над глазами брови; но те из его потомков, кто по времени был ближе ко мне, имели высокие умные лбы, выгнутые тонкой дугой брови, сильные подбородки изысканной лепки. Правда, носы отличались разнообразием, ибо предок наш, чей нос и носом-то трудно было назвать, тут мало что мог нам завещать. И предки мои Тенорио, при многих общих чертах, именно носы почитали меж собой отличительным признаком, крайним выражением индивидуальности. Посему многие семейные прозвища шли от носов: скажем, дон Диего был Курносый, а дон Фроилан – Орлиный Нос.

Я увидал себя стоящим среди них, и облик мой представился мне обобщением всех различий и сходств. Я венчал собой эволюцию, процесс совершенствования. Будь у меня дети, с них начался бы упадок. Я же был вершиной и, осознав это, почувствовал уверенность в себе, но броня не была достаточно крепкой, чтобы защитить от ожидавших меня испытаний.

Отец занял место в центре собрания.

– Позвольте представить вам Дон Хуана, моего сына.

Я отвесил поклон, чуть ниже, чем следовало отдать королю, но чуть выше, чем склонился бы я перед Богом. И каждый из предков в знак приветствия поднял вверх правую руку. Что-то внутри у меня трепетало, но назвать свое чувство я пока не мог; да, люди эти были непогрешимыми судьями, чье право судить мои поступки было всегда неоспоримо, я в какой-то мере стоял выше их, ведь они пришли в сей мир, дабы я смог появиться на свет. И раз теперь они меня призвали, то, видно, из желания сделать своим представителем. Да, я должен подчиняться их власти, но не роняя собственного достоинства, всем видом своим выказывая: «Вот, значит, какова мне цена, коль скоро все вы собрались вершить суд надо мной». Наверняка подобных слов они от меня и ожидали. Поведи я себя как робкий и смущенный юнец, они облили бы меня презрением.

Я поворотился к отцу:

– Так что это, сеньор? Суд надо мной или мой первый выход в свет?

Отец ничего не ответил. Он отпустил мою руку, шагнул назад и занял место рядом с дамой, которая глядела на меня с нежностью и, должно быть, была моей матерью. Увидав ее, я поклонился ей особо и улыбнулся. Она была красива, и от облика ее шло дивное очарование. Я не мог не обратить внимание на ее нос, только нос я от матушки, бесспорно, и унаследовал, ибо матушка моя не принадлежала к клану Тенорио, потому в характере ее не главенствовали гордость, спесь и решительность. Но лишь много позже я понял, что она была из числа редких женщин, аристократизм которых выливается в пренебрежение любыми условностями света и которые из всего дарованного человеку выбирают духовность. Теперь я знаю, почему ей так нелегко было произвести меня на свет.

Один из тех, кто принадлежал к судейскому званию, шагнул из полукруга и встал рядом со мной. Вид он имел весьма суровый. Но в нем угадывались также великая хитрость и некая ироничность. Он держал себя очень важно, хотя улыбка нарушала торжественный лад. Судя по этой улыбке, я мог бы найти с ним общий язык, но не без труда. Должно быть, человек этот презирал равным образом и грубость, и чванство; правда, с первого мгновения я заподозрил, что он презирает и меня.

– Ну, мальчик, как? Провел веселую ночку? В первый раз, разумеется. И ты, как любой и всякий, после первой гулянки смущен душой. Не стоит того. Мы призвали тебя сюда, чтобы помочь разобраться в самом себе.

Меня начинали бесить его снисходительный тон и лисья улыбка.

– Неужто здесь так принято? И всякий Тенорио, впервые согрешивший, является на суд умерших?

– Нет и нет! Мы еще никогда не собирались по такому поводу.

– Значит, подобная честь оказана только мне?

– Да нет же! Как личность – ты еще один Тенорио, равный прочим. Мы видим в тебе последнее колено в роду, не более. До особости же твоей, или индивидуальности, нам дела нет.

– Тогда…

– Мы призвали тебя и вправду из-за твоего греха, но согрешил ты не столько против Бога – в такие дела мы нос не суем, – сколько против нас.

Я не мог уразуметь, куда он клонит. И не находился с ответом. Только чтобы не промолчать, то есть не уронить своего достоинства, я указал на отца:

– Вот дон Педро Тенорио, благодаря которому могу я считать себя полноправным членом столь великолепного собрания. Отец научил меня подчинять жизнь свою двум законам: закону Господнему и закону нашего клана. Так вот, в родовом кодексе чести не содержится правила, запрещающего мне провести ночь с продажной женщиной. По крайней мере, мне оно неведомо. И о нем не обмолвились ни отец мой, близ коего я прожил до десяти лет, ни наставник, в чьи руки передал меня родитель – с десяти до двадцати лет. Ежели все эти сеньоры поклянутся, что никогда этим не грешили, я им поверю, хоть и с трудом. А покуда…

Среди собравшихся послышался смех – сдержанный, но дружный, а старший из предков, хохоча во всю глотку, даже принялся бить себя кулаками в грудь:

– Так их, парень, так! Осадил-таки! Взгляни хоть на меня, я лет двадцать знался лишь с обозными шлюхами! А чего бы без них делали воины?

Адвокат перестал улыбаться и, повернувшись к предку, поклонился:

– Благодарю вас, сеньор, за столь необходимое и уместное разъяснение. – Потом он решительно шагнул ко мне и грозно ткнул в меня перстом. – Не о том наша забота, что ты переспал с продажной женщиной. Беда в другом… Все мы поступали так по своей воле. А вот ты… – Тут грозный палец его чуть не попал мне в нос. – А ты позволил себя провести, пошел на поводу у Командора де Ульоа. Сделался игрушкой в руках негодяя, как несмышленыш, над коим всякому дозволено посмеяться. Покуда ты был с Марианой, он потешался над тобой, посчитав за легкую добычу.

Меня словно стегнули хлыстом. Кровь закипела во мне, и краска бросилась в лицо.

– Но зачем? – спросил я в волнении.

– Для Командора де Ульоа ты – богатый цыпленок, и он намерен ощипать тебя.

Мне пришло в голову, что какой-либо драматический эффект мог бы восстановить равновесие, нарушенное выдвинутым против меня обвинением. Я схватил руку адвоката и отвел от своего лица:

– Вот тоже новость! Чтобы сообщить мне о намерениях дона Гонсало, не стоило поднимать из могил столько покойников. Кажется, здесь перегнули палку.

– Да ты, полагаю, не сознаешь всей глубины оскорбления. Ведь семейство Ульоа нам не чета, они были простыми войсковыми арбалетчиками, когда мы уже стали кабальерос. Если бы речь шла о ровне (хоть можно спорить, есть ли на свете равные нам), вы могли бы прийти к соглашению. Но с таким, как какой-то Ульоа, выход один – смерть. Ты должен убить дона Гонсало.

– Убить?

– Да. И, разумеется, в честном поединке. Но если он окажется более ловким, погибнешь ты. Скажу, что при таком раскладе тебя здесь не встретят рукоплесканиями, но и не осудят. Главный вопрос будет решен.

– Я понял вас.

– Разумеется, – продолжил он, – наше требование не насилует твою волю. Да! Мы уважаем свободную волю каждого. Но если ты откажешься убить Командора, если отвергнешь наши претензии, тебе не будет места среди нас. – Он протянул руку и указал на стоявших полукругом предков. – Знай ты каждого в роду по порядку и по имени, ты убедился бы, что кое-кого здесь не хватает. К счастью, таких мало. Они нарушили наш закон. Одни теперь в преисподней, другие – на небесах; но здесь, среди нас, их нет. Мы не приняли их. Тенорио дозволено погубить душу, но никогда – поступиться уважением предков. Наше уважение к тебе, наше общее уважение – вот что теперь поставлено на карту.

– А разве, – задал я вопрос, – столь жестокий обычай не канул в Лету? По мне, так люди нынче стали проще, и подобные недоразумения разрешаются пощечинами.

Доктор права опустил руку.

– Для начала и пощечина сгодится. Но после – убей Командора. – Он повернулся к остальным. – Смею полагать, вполне допустимо начать отмщение с нескольких пощечин?

Они хором выразили свое одобрение. Доктор права отвесил мне поклон.

– Собственно, детали поединка нам неинтересны, лишь бы Командор был наказан смертью. Ты можешь без лишних слов согласиться. Можешь ответить отказом, имея на то свои резоны. Нам некуда спешить, уверен, эти дамы и кабальерос выслушают тебя охотно. Мы осведомлены о твоем бойком уме и остром языке.

– Благодарю.

Он отступил и слился с темными рядами родичей. Я остался стоять один и на миг почувствовал беспомощность. На ближних лицах читался интерес, но ни капли сочувствия и тем паче любви. Мне вдруг подумалось, что Тенорио никогда никого не любили, что сила рода зиждилась на неумении любить. Даже отец не бросил мне ни одного ласкового взгляда. Семейный клан напоминал полк, состоявший только из капитанов, и вот они все собрались, чтобы вершить суд над самым молодым за нарушение устава.

А я любил их, я любовно сопереживал их величию и их порокам. Теперь же понял, что любовь сделалась помехой, любовь питала во мне нерешительность и слабоволие. И я постарался изгнать из сердца все чувства, кроме чувства долга. Что мне и удалось. Я тотчас ощутил великое облегчение. Без любви все выходило проще.