Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 38)
Я приблизился. И с трудом разглядел женскую фигуру, укрывшуюся за решетчатой ставней.
– Эй, Дон Хуан, послушайте!
Я отвесил незнакомке поклон.
– Не тратьте время на церемонии. Нынче ночью, в десять к вам явится дуэнья. Следуйте за ней и не задавайте вопросов.
Окно мягко захлопнулось. Не знаю, заметила ли она мою улыбку.
6. Я сопроводил Командора до церкви, где члены ордена Калатравы собрались, чтобы, как и подобает в Святую пятницу, исполнить традиционный ритуал. Командор нарядился в шелковое платье, а поверх накинул легкий плащ с вышитым большим белым крестом. Он шел широкими шагами, точно улица принадлежала ему одному, говорил громко, сбиваясь на крик, а тем из встречных, кто с ним здоровался, отвешивал, сняв шляпу, поклон до земли, ежели то были дамы, или отвечал простым и даже небрежным, хоть и звучным, как удар грома: «Мое почтение!», когда то были знатные господа. Прощаясь, мы условились, что в один из вечеров он возьмет меня с собою и что я дам ему знать, как только надумаю принять приглашение.
– Но потихоньку, понятно? Чтоб не прознали слуги или приятели. Такие вещи делаются украдкой. Главное, сынок, репутация, ведь люди глупы, а безупречная репутация – это в первую голову почитание обычаев, соблюдение приличий. Станешь вести себя, как подобает мужчине, – тебя обольют помоями. Но кто, как баба, всякий день ходит к мессе, да молится, да соблюдает пост, а остаток времени проводит в раздумьях и покаянии, того превозносят до небес. Вот и надо быть похитрее, надо ловчить и жить напоказ. Посветлу – в церковь, затемно – поразвлечься. Теперь вот я сойдусь с самыми благочестивыми мужами Севильи. Так знай: двум-трем из них я успею подмигнуть, а они мне – в ответ.
– Но, Командор, разве в том, что вы мне предлагаете, нет греха?
– Ба! – прогромыхал он. – Для грехов-то имеется у нас в душе отличнейшая кладовая, каждый год в Святой четверг мы ее очищаем от хлама, да только потом она заново наполняется.
– А если нагрянет смерть?
– Священник все уладит, а не окажись поблизости священника, молвим «Господи!» – и полный порядок.
Я видел, как он входит в церковь – напыщенный, чванливый. Двери были открыты настежь. Командор, сняв шляпу, поклонился, затем опустился на колени. Когда же он двинулся дальше, служки готовы были сами пасть пред ним ниц.
Я немного побродил по Севилье и ближе к полудню отправился домой. Я велел позвать Мариану. Она явилась веселая, но глядела по сторонам, да и на меня тоже с легким испугом.
Я спросил:
– Ты умеешь танцевать?
– А как же!
– Почему же «а как же»?
– Да ведь в нашем ремесле без этого нельзя…
– Не смей впредь поминать свое ремесло, забудь о нем: такова моя воля – ты больше не шлюха. Что тебе нужно для танца?
– Музыка и кастаньеты.
Лепорелло отправился на поиски музыкантов и кастаньет. Стол был накрыт, на нем явились мясные закуски и сладости. Я отказался от мяса – из уважения к посту – и попросил принести овощей. Я наслаждался едой, пил вино и смотрел, как танцует Мариана. Она делала это на старинный манер, все искусство ее сосредоточилось в движениях головы, рук и ног, а само тело оставалось почти недвижным. Кастаньеты звучали глухо, она безоглядно отдавалась ритму гитары. Танец ее был сама сдержанность – медленный, безупречно целомудренный и длился довольно времени, чтобы я успел покончить с овощами и фруктами. Когда дело дошло до сладостей, гитарист словно переродился, тело Марианы оживилось, и она запела – голосом чуть резким и хрипловатым, но красивым:
Мне больше нравился первый танец, подумал я, там движения были благороднее, хоть и беднее. Теперь же вихрем завивались юбки, мелькали голые ноги, и зрелище это заставило меня обратиться мыслями к женскому телу, которое теперь, казалось, готово было сыграть совсем не ту роль, что минувшей ночью.
– Девчонка похожа на спелую вишенку, – шепнул Лепорелло, не сдержавшись.
Я велел ему умолкнуть. Мариана стучала каблучками, летала туда-сюда, кружилась и непрестанно поглядывала на меня. Кастаньеты звучали призывно, и сигнал их повторялся с каждым разом все настойчивей. Как-то незаметно, против моего желания, кровь моя заиграла; я больше не думал о женском теле и сокрытой в нем тайне, моя правая нога начала слегка пританцовывать. Мариана, словно пламя, горела все ярче, и жаром обдавало всех, кто находился рядом: ее бешеные юбки заполнили собой всю залу. Лица присутствующих переменились, ноги сами пришли в движение, потом и кисти рук, руки, тела – будто у всех у нас, здесь собравшихся, была одна душа, одна воля. Тут и слуга, не стерпев, пустился в пляс. Щелкнул пальцами и встал лицом к лицу с Марианой. Гитарист играл неистово, он обнимал инструмент, как обнимают женщину, и казалось, вот-вот примется осыпать гитару поцелуями. Скоро в комнате остался только ликующий и привязчивый ритм, ритм и пламя, жаркий огонь, кастаньеты и перебор гитарных струн… И души наши кинулись в этот огонь… Пока не лопнула с жалобным стоном первая струна. Волшебство тотчас рассеялось, и все будто окаменели.
– Словно ангел пролетел, – заметил я.
И в этот миг явился слуга с известием, что меня желает видеть дон Мигель Маньяра.
Гитарист скривился:
– Вот уж кто завсегда праздник испортит!
Я пошел туда, где ожидал меня гость. Посреди залы, в профиль к свету, скудно пробивавшемуся сквозь жалюзи, стоял некий господин. Увидав меня, он подался вперед и простер ко мне руки – будто олицетворяя собой напоминание о смерти.
Я поклонился ему и указал на кресло:
– Добрый день, сеньор.
Он воздел руки к небесам:
– Сын мой!
Голос его срывался, жест был театральным, и вообще он переигрывал.
– Что-то стряслось?
– Сын мой! Тело батюшки твоего еще трепещет, по крайней мере, пожирающие его черви доподлинно трепещут, а ты встречаешь меня музыкой?
Я пожал плечами и объяснил:
– Я немного послушал гитару, оживив трапезу.
Он взглянул на меня с испугом, приблизился и опустил руку мне на плечо.
– Несчастный! И ты – тот святой, каковым считал тебя дон Педро, ты – надежда церкви, гордость благочестивых севильцев? Это проклятая Саламанка сделала тебя добычей нечистого! Лучше уж было бы остаться тебе неграмотным! – Его руки замелькали в воздухе неестественно быстро, что выглядело весьма нелепо. – А я-то вознамерился просить у тебя подаяния для бедняков!
– Да разве я в чем отказал вам?
– Но можно ли ждать милосердия от человека, который увеселяет трапезу музыкой, пренебрегая обычаем и выказывая неуважение к мертвым?
– Право, не вижу тут ничего дурного. И обещаю подумать о пожертвованиях для бедных, меня успели заверить, будто я богат.
Он снова схватил меня за плечи:
– Пришла пора вспомнить о душе…
Черт побери! Теперь уж не тремоло, а мелизмы украшали его речь. Телодвижения сопровождались причудливыми гримасами, пальцы же странно дергались – иль дрожали, – уподобившись острым крючьям.
– Мы можем порассуждать и на сей предмет.
– Порассуждать? Что это значит? Может, ты желаешь вслух покаяться в грехах, осознав наконец, что смерть таки завладеет плотью твоей – изничтожит, сгноит ее, обратит в прах – и даже хуже того?
– Нет, мы могли бы просто потолковать о делах моей души, а коли угодно – и вашей. Вы начинаете – я отвечаю, словно вы пришли что-то купить и мы никак не сойдемся в цене.
Дон Мигель перекрестился и попятился назад. Он смотрел на меня оторопело и даже со страхом.
– И ты можешь говорить о своей душе, как цыган об ослике?
– Я могу говорить о своей душе так, словно участвую в ученом диспуте, а это не то же самое. Но сделайте милость, присядьте.
Я подтолкнул его к стулу и сам сел рядом. В полумраке глаза дона Мигеля казались мне усталыми и тусклыми. Весь пыл благочестия сосредоточился у него теперь в кистях рук – длинных, темных, похожих на искореженные железные крюки. Он положил свою ладонь на мою, и я вздрогнул, как от прикосновения скелета.
– Я назвал тебя «сын мой», но это неверно. Ты – это я сам, и в сей краткий миг промелькнула предо мной вся моя молодость, проведенная расточительно и беспутно. Не знаю, не Господь ли послал тебя, дабы умерить мою гордыню. Тогда готов я пасть на колени и лобызать твои руки. Ты послан мне, чтобы воскресить мои воспоминания. Я – грешник, я оскорбил Всевышнего и поскупился на покаяние.
Он и впрямь упал на колени и хотел было поцеловать мне руки. Я с трудом удержал его, потом ласково погладил по седым волосам.
– Успокойтесь. Я знать не знаю, каковы были ваши прегрешения, но не думаю, что могут они сравниться с моими. И каковы бы ни были наши проступки, каждому предстоит ответить за свои, и Господь будет наделять милостью каждого по отдельности, если на то отыщется основание.
– Я полагаю своим долгом направить тебя на верный путь.
– А я не противлюсь этому.
– Я готов искупить твои грехи перед Господом.
– Сдается мне, вас мучает жажда. Я велю принести лимонаду…
Дон Мигель облизнул пересохшие губы.