Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 20)

Я слышал, как Соня что-то делала в соседней комнате. Потом она на миг приоткрыла дверь и сказала, что она скоро, что ей еще нужно принять душ. Я тотчас вообразил, как она стоит нагая под струями холодной воды, успокаивая расходившиеся нервы, и картина, нарисованная воображением, несколько выбила меня из колеи. Но я быстро взял себя в руки. Мне нужно было наметить линию поведения и принять наконец какое-то решение. Но следование любой линии поведения предполагало прежде всего умение держать в узде собственные чувства и желания, а также умение не спешить, двигаясь к кульминации. Поцелуй производит куда большее впечатление, когда он внезапен, когда он венчает долгую и занудную болтовню на самые заумные темы, чем когда завершает страстное признание в любви.

Соня вернулась, и я подумал, что пора немедленно проводить мои теоретические построения в жизнь – потому что в новом платье она стала просто неотразимой.

– Пошли? – бросила она мне.

– Куда?

– Если вы будете так любезны и согласитесь сопровождать меня, я хотела бы посетить гарсоньерку Дон Хуана.

– Со мной? – спросил я в замешательстве.

– С вами мне будет легче справиться с чувствами. Боюсь, после вчерашних событий визит туда слишком сильно на меня подействует.

Мы вышли. Спортивная черно-красная машина принадлежала ей. Соня села за руль. По дороге я спросил, как мы войдем в квартиру. У Сони, по ее словам, имелся ключ.

– Я ведь вам рассказывала, что много раз ходила туда одна.

Но отпереть дверь она не сумела, так сильно дрожал ключ в ее руках. Пришлось это сделать мне. Я пропустил ее вперед, а сам остался в дверях, но она взглядом позвала меня следовать за ней. В квартире было темно и тихо. Соня двигалась осторожно и торжественно, словно попала в церковь. Потом решилась отойти от меня и распахнула окно. Бледные солнечные лучи упали на крышку открытого рояля. Здесь все было по-прежнему, ничего не переменилось. Только кровь на ковре успела превратиться в засохшее бурое пятно. Но на него Соня даже не взглянула. Она обводила взглядом комнату – удивленная и огорченная разом.

– Боже мой!

Она поспешила в другую комнату, я услыхал, как она и там открывает окно, как мечется, повторяя: «Боже мой!»

Я тоже смотрел вокруг во все глаза. Накануне я больше двух часов провел в этих стенах, среди этих вещей; их волшебное очарование, их магия потрясли меня, пленили. Словно души многих и многих женщин каким-то таинственным образом открылись мне, и я вспоминал эти комнаты, как храм, обиталище неведомого божества. Теперь взору моему предстало самое заурядное жилище, где все дышало отменным вкусом, где царил идеальный порядок. Никто ничего не успел тронуть, сдвинуть с места, но что-то исчезло, что-то, чего, возможно, на самом деле здесь никогда и не было. Я почувствовал, как внутри у меня закипает бешенство, вдруг мне почему-то захотелось коснуться клавиши рояля – и звук получился чудовищно фальшивым. Соня вскрикнула. Она вбежала в комнату в страшном возбуждении.

– С вами происходит то же? – спросила она тихим голосом.

– Да. Думаю, что да.

– Но разве так бывает? – Она шагнула ко мне и в тщетной мольбе протянула дрожащие руки, с которых забыла снять перчатки. – Разве так бывает? – повторила она. – Все осталось по-прежнему, и в то же время… – Она закрыла лицо руками. – О!

Я усадил ее и постарался успокоить. Протянул ей сигарету.

– Наверно, как вы, так и я, мы просто стали жертвами колдовских чар, и теперь чары рассеялись.

– А может, как раз теперь чары и действуют на нас?

– Я назвал это колдовскими чарами только по своей любви к преувеличениям, но вы же понимаете, что ни в какое колдовство я не верю. Все, что случилось, должно иметь вполне реальное объяснение, и нет нужды искать его в чем-то сверхъестественном. Да вы и сами знаете это объяснение. Возможно даже, у вас наберется больше объяснений, чем у меня.

– Да, да…

– Теперь мы выберем то объяснение, которое посчитаем самым убедительным. Я склонен связывать все с Лепорелло. Ведь с вашим Дон Хуаном я не имел чести и словом перемолвиться.

– Дон Хуан! – повторила она, начиная всхлипывать.

– Постарайтесь не волноваться. Учтите, вам теперь нужно холодное сердце, а не только холодный ум.

Я поднялся.

– Хотите, взглянем поближе на ваш алтарь?

– Мой алтарь?

Я указал на закрытую дверь спальни. Она откинулась на спинку дивана.

– Нет! Пожалуйста, только не это!

– Ну же, смелей!

Я потянул ее за собой к двери, потом открыл эту дверь. Зажег свет, и мы переступили порог спальни.

– Кровать, которой никогда никто не пользовался. Но это вы уже видели вчера. А вот… – Меня словно озарило. Я рывком сорвал с кровати покрывало, и нашим глазам предстал ярко-красный в желтоватую полоску матрас. – Кровать, которой никогда и не собирались пользоваться. Кровать-обманка. Ведь в любой кровати самое волнующее – что придает ей интимность и человеческое тепло – это простыни. Взгляните-ка – здесь их нет.

А на подушке не было наволочки. Правда, сама подушка оказалась настоящей испанской подушкой, а не французским oreiller[13], из-за которого я так дурно спал в Париже.

– Итак, вот холодная, обычная комната, где сердца никогда не трепетали от любви.

– Вы забыли о моем сердце.

– А вы уверены, что были здесь хоть раз?

Соня улыбнулась и опустила глаза.

– Да, и много раз.

– Именно здесь? Разве на это вы смотрели, разве вот этому поклонялись как святыне?

– Довольно, пойдемте отсюда.

Я подошел к роялю и сыграл гамму.

– Разве могла из такой развалины вылетать вчерашняя музыка?

– Ради Бога! – взмолилась она.

– Простите мое упорство. Мы с вами чувствуем одно и то же, но, наверно, каждый из нас своим присутствием мешает другому улавливать что-то особенное. Но рояль – факт объективный: он расстроен, звучит отвратительно.

– Пойдемте отсюда.

Больше она не произнесла ни слова – и пока мы спускались по лестнице, и в машине. Только когда мы отъехали достаточно далеко, она, не поворачиваясь, спросила:

– Вы знаете, где живет Дон Хуан?

– Приблизительно.

Я назвал район.

– Я хочу побывать там. И прошу вас поехать со мной.

– У меня нет ни малейшего желания видеть Дон Хуана, и особенно – сопровождать вас туда.

– Да нет же, я прошу о другом. Только покажите мне дом.

В той части острова Сен-Луи, которая смотрит на правый берег, еще сохранились – и в достаточно большом количестве – так называемые особняки, выстроенные в XVII веке в качестве жилья для высших должностных лиц – всяких судейских чинов, интендантов, советников и прочих важных горожан, которые толпились вокруг королевского трона. Как мне показалось, в одном из домов я признал тот, куда меня водил Лепорелло. Мы с Соней дошли до внутреннего дворика, но нужной лестницы я найти не смог – по той простой причине, что там вообще не было никакой лестницы. Я извинился. Мы заглянули в соседний особняк, потом в следующий, потом еще в один. Всего в пять или шесть. Убедившись, что найти нужный дом мне не удастся, мы стали расспрашивать местных жителей. Но никто не мог припомнить, чтобы на этой улице жил человек, похожий на Дон Хуана или тем более на Лепорелло.

– Это мужчина весьма приметный: ему лет сорок, он одет…

Так как мой французский оставлял желать лучшего, расспросы вела Соня. Мы обошли всю улицу и обращались к каждому живому существу, встреченному на пути.

– Господин лет сорока, седой, в темных очках! Слуга…

Последний, кого мы остановили, услышав, с каким пылом Соня описывает Дон Хуана, рассмеялся ей в лицо: дескать, человек, которого мы ищем, скорее похож на киногероя, чем на реального мужчину. Соня покраснела до корней волос. Но заплатить за все пришлось, разумеется, мне. Она осыпала меня упреками за мою забывчивость (или, может быть, за то, что она начинала воспринимать как насмешку). Наконец она решила позвонить по телефону и зашла в кафе. Я ждал ее в машине. Если я и старался выглядеть спокойным и даже веселым, в душе у меня ни спокойствия, ни веселости не осталось, ведь Лепорелло приводил меня именно на эту улицу, именно в один из этих великолепных, дышащих историей особняков. Я томился странной тревогой и чувствовал себя в очередной раз обведенным вокруг пальца.

Соня долго не появлялась. Наконец она вышла из кафе, но выглядела совершенно сбитой с толку.

– Я раз сто пыталась набрать номер, но в конце концов мне объяснили, что в Париже такого попросту не существует.

Она села в машину, положила руки на руль, голову опустила на руки и заплакала.

Изгиб ее затылка был необыкновенно красив.

3. Мы отправились в кафе Марианы, но и там нас ждала неудача. Заведение было закрыто, и объявление гласило, что хозяйка уехала на неопределенное время. Мы стояли посреди Латинского квартала – уставшие, сникшие, а я еще и очень голодный. Соня была готова прямо тут же облечь в слова суть той драматической ситуации, в которой она оказалась. И разумеется – под аккомпанемент рыданий и всхлипываний. Но у меня-то повода к отчаянию не было, зато я пришел к убеждению, что бегство Дон Хуана – хотя, возможно, не бегство, а только исчезновение – следовало считать весьма мудрым и осмотрительным шагом, который необязательно объяснялся трусостью… Просто мне было удобнее с долей преувеличения называть это бегством. В душе я готов был принять Сонину версию: он находится на излечении в каком-нибудь санатории, а все остальное – цепочка случайностей и ошибок, в которых отчасти был виноват я сам. Теперь я склонен думать, что она верила больше мне, чем собственным словам, я же, в свою очередь, больше полагался на ее мнение, чем на свое. В ее тогдашнем состоянии гораздо легче было принять в качестве гипотезы бегство; если она и говорила о санатории, то лишь назло мне, а заодно – чтобы хоть немного, пусть внешне, успокоиться.