Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 19)

Принимать предложение мне не хотелось, но в то же время не хотелось и отказываться. И не только потому, что Соня мне нравилась, нет, не только – было задето мое самолюбие. Но и в первом и во втором случае как раз самолюбие мое и ставилось под удар.

– А если я дам вам ответ после сегодняшней встречи с Соней?

– Вы можете сейчас сказать «нет», завтра – «да», а потом снова переменить решение, и снова… Мне слишком понятны метания человеческого сердца, я взираю на них с полным сочувствием. Поступайте как знаете, мне нет нужды в вашем ответе. Уж я сам найду способ узнать, на чем вы остановились.

– А та история…

– Она такая длинная, что за один присест ее не расскажешь. Можете считать, что я стану платить свой долг в рассрочку. Пролог вам уже известен.

2. Лепорелло предупредил Соню, что я опоздаю на полчаса. Я вышел из такси за несколько кварталов до ее дома и поднялся вверх по улице, намеренно замедляя шаг, потому что мне самому не были ясны ни мои цели, ни мои желания.

Я, несомненно, хотел, но пока безрезультатно, разгадать смысл затеянной Лепорелло игры, понять, что скрывалось за всей этой явной нелепостью. Вот о чем мне и предстояло вести разговор с Соней, поэтому в данный момент я мог приукрасить собственное бессилие, дав себе под удобным предлогом некую отсрочку.

Главной проблемой, ближайшей проблемой, из-за которой я вдруг остановился на углу, у витрины, рядом с оградой небольшого сада, а потом останавливался еще несколько раз, была теперь сама Соня. Она мне нравилась, глупо было бы лгать себе. Но, признав сей факт, я никак не мог определить ни истинный характер этого «нравилась», ни то, куда оно может меня завести: к мимолетной интрижке или глубокому чувству. В данный момент интрижка меня соблазняла, а любовь – пугала. Хотя, правду сказать, по-своему пугала и интрижка, ведь за ней могла притаиться любовь.

Я добрел до ворот Сониного дома, прошел мимо и, не отваживаясь войти, закурил сигарету. В какой-то миг я даже решил позвонить по телефону и, извинившись, отменить встречу. Я отшвырнул окурок, но тут настроение мое переменилось, я ощутил прилив уверенности, и меня кольнула дерзкая мысль, что одержать победу над воспоминанием о Дон Хуане – это все равно что одержать победу над самим Обманщиком.

Чуть позже, пока я поднимался по лестнице, моя самоуверенность несколько сникла, и я даже вспыхнул от стыда: ведь вовсе не Обманщика, а какого-то подражателя, возможно, безумца собирался я вытеснить из ее сердца. Но стыдно мне было как раз оттого, что разум мой с таким упорством принимал за подлинное лицо этого фальшивого Дон Хуана; оттого, что снова и снова в уме я называл его этим именем, словно вопреки любым доводам рассудка уверился, что он – подлинный Обманщик, а тот, кто называл себя Лепорелло, – самый настоящий бес.

Соня тотчас появилась на пороге. Возможно, она ждала меня в прихожей, потому что открыла дверь, едва я прикоснулся к звонку. Она была не причесана, под глазами – темные круги, поверх пижамы надет длинный халат, в руке – полуистлевшая сигарета.

– Вы поступили жестоко, – сказала она.

Руки мне она не протянула. Заперла дверь и подтолкнула меня в сторону гостиной. По дороге торопливо задала пять-шесть вопросов. Я не ответил ни на один.

Комната, так тщательно убранная накануне вечером, теперь казалась развороченной берлогой. В углу стояла незаправленная постель со скомканным бельем; на столе – поднос с грудой чашек и тарелок; на тарелках – остатки завтрака и обеда. Во всех пепельницах – окурки, повсюду разбросаны книги, посреди комнаты на ковре – туфли, на спинке стула – чулки, на софе – серая юбка и свитер. Было еще что-то – белое, небольшое и тонкое, что Соня поспешно схватила и куда-то сунула.

– Сейчас я приготовлю вам кофе.

Занимаясь кофе, она ни разу не взглянула на меня, а снова и снова задавала те же вопросы, которые вырвались у нее в момент моего появления, и так же сумбурно ими в меня выстреливала. Я подождал, пока она сделает паузу, и тогда ответил ей. Я сказал, что на самом деле знал о Дон Хуане меньше ее – только вот имя.

– Mais, c’est stupide, cet affaire-là![12]

Я пожал плечами:

– Согласен.

Она не ответила. Молча налила мне кофе, свой кофе выпила стоя. Я размышлял над тем, что вся ситуация выглядела не столько драматично, сколько комично, и что Соня вот-вот это поймет и выгонит меня вон или скажет: «Раз так, пойдемте потанцуем куда-нибудь, если вы не против». Но подобные мысли только лишний раз доказывали, до чего плохо я знал женщин и как мало мои взгляды соответствовали действительности.

– Больше вам ничего не приходит в голову? – Она произнесла это таким презрительным тоном, с таким пренебрежением во взгляде, что я почувствовал, как краснею.

– Прежде всего я хотел бы знать, что вы хотите от меня, зачем вы меня позвали, чем я могу вам служить?

– Ничем. Извините меня. Я совершила ошибку. Если вы не знаете, кто такой Дон Хуан и почему он так себя называет, я потребую объяснений у него самого.

– Думаете, это возможно? Смею предположить, что вы его больше никогда не увидите.

– Что ж, я должна стерпеть эту издевку? Такой обман?

– Я бы выбрал другое слово.

– А я называю вещи своими именами.

– Вы сердитесь, вы взвинчены… Попробуйте взять себя в руки, и все предстанет перед вами в ином свете. Почему бы вам, скажем, не отправиться на прогулку? Способ примитивный, но порой помогает.

– С вами?

– Если у вас под рукой нет лучшей кандидатуры, могу сгодиться и я. Вам необходимо успокоить сердце и привести в порядок мысли.

– Я боюсь успокаиваться. Я боюсь того, что обнаружится, когда гнев схлынет.

– Вы боитесь признаться себе, что влюблены в Дон Хуана?

– Вот именно.

– Тогда признайте это как можно раньше.

Она села передо мной прямо на пол, в угол между софой и креслом, положила руки на колени и спрятала в них лицо.

– Я безумно влюблена и безумно несчастна, – сказала она.

Печаль, прозвучавшая в ее словах, тронула меня, а их наивная простота заставила дрогнуть мое сердце. Но я не двинулся с места, потому что не знал, что следовало делать и что говорить. Напротив, я чуть подождал, чтобы она сама что-нибудь сделала, чтобы взглянула на меня, но ждал напрасно. Тогда я встал и пересел на софу – поближе к ней.

– Послушайте, мадемуазель, я не из тех мужчин, на чью помощь вы могли бы положиться в такой ситуации. Мне неведомы слова, которые тут надо произносить, я не знаю, что надо делать, чтобы поддержать вас. Я книжный человек и с женщинами имел дело не так уж часто. Вам нужно утешение, а я не знаю, как вас утешить. Вчера мне было легче: я выслушал вас и понял, что именно тут произошло. Сегодня все иначе. Вчера моя роль была куда определенней: Дон Хуан сделал вас жертвой некоего литературного опыта, а литература – моя сфера. Но слезы влюбленной женщины – вещь слишком реальная, чтобы я разобрался, что к чему. Извините.

Я поднял было руку, чтобы погладить ее по голове, но не осмелился. Рука так и застыла в воздухе, и жест этот очень точно выразил мое состояние. Я ненавидел себя и думал, что надо наконец-то решиться, надо сегодня же вечером сесть на поезд и никогда больше не возвращаться в Париж.

– Извините, – повторил я и поднялся.

Только тогда она взглянула на меня.

– Что вы намерены делать?

– Отправиться восвояси.

– Прошу вас, подождите. Разве вы не понимаете, что при любом раскладе вы – единственный человек, на которого я могу положиться, кроме вас, у меня сейчас никого нет.

Видимо, улыбка моя была совершенно идиотской, но, тем не менее, она смотрела на меня мягко и даже протянула руку, чтобы я помог ей встать. Веки ее покраснели – только они и не нравились мне в ее лице, только к ним я не мог привыкнуть. Мне даже пришло в голову, что накладные ресницы спасли бы положение. А что, если спросить ее: «Скажите, Соня, почему вы не носите накладные ресницы?» Как бы она отреагировала? Правда, можно это сказать не так резко, а половчее: «От плача могут пострадать ваши глаза» и так далее. Да, длинные и светлые ресницы.

– Я сейчас.

Она схватила в охапку разбросанную повсюду одежду и выскочила из комнаты. Я в задумчивости подошел к окну. Я был растерян, но не из-за собственных промахов, а из-за того, что события никак не желали идти в нужном мне направлении. Для завязки галантного приключения тут недоставало фривольности; для завязки страстного чувства – трагичности. Да, чуть побольше трагического накала – это только украсило бы сцену, а для меня прежде всего еще и упростило бы ситуацию. Возвышенные и прекрасные слова, никак не дававшиеся мне вчерашней ночью, теперь просто рвались с губ; теперь – когда они прозвучали бы нелепо, когда не для кого было их произносить.

Я снова почувствовал, что попал в смешное положение, и понял: это случилось потому, что я изменил обычному для себя стилю поведения. Скажем, чувствительность, умиление – вещи, совершенно мне противопоказанные. Я живу духовной жизнью, но принадлежу к породе софистов. Сталкиваясь с реальной ситуацией, я стараюсь постичь ее и свести к возможно более четким логическим формулам; и даже если ситуация мне непонятна, я все равно начинаю извлекать из нее строгие логические формулы, совершенно не беспокоясь, насколько они правомерны и справедливы. До встречи с Соней я всегда вел себя исключительно так, и хотя, по правде сказать, с женщинами мне никогда особенно не везло, те три или четыре из них, которых я действительно покорил, стали моими благодаря безупречно выстроенному методу. Каждый должен довольствоваться тем, чем располагает, я же, честно признаюсь, мог пускать в бой в первую очередь красноречие, хотя говорю в несколько суховатой и резкой манере.