Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 18)
– Я искал вас, любезный Дон Хуан, дабы сообщить, что вчера вечером из Севильи прибыл один из наших братьев и привез дурные вести.
– Мне уже известно, что батюшка мой болен.
– И дела его совсем плохи. Когда товарищ наш покидал Севилью, лекари полагали, что ему осталось не более двух дней жизни.
В глазах Дон Хуана вспыхнул мрачный огонь.
– Я хотел выехать немедля.
– Поспешите, ваша милость, хоть боюсь, что вам все равно не поспеть.
– Тогда…
– Вы остаетесь?
– Нет, напротив, тогда я откажусь от завтрака.
– Дорогой мой Дон Хуан, ежели господин мой дон Педро уж отдал Богу душу, ваша задержка на несколько минут ничего не изменит, ведь жизни ему уже ничто не вернет. Я желал бы перемолвиться с вами несколькими словами.
Дон Хуан только кивнул в ответ, и доминиканец начал излагать ему свои соображения, связанные с намерением Дон Хуана сделаться священником. Он предлагал ему вступить в орден доминиканцев. Ведь ни один другой орден не откроет перед юношей, столь блестяще одаренным, таких возможностей. И особо следует подчеркнуть, что последним словом в теологии стало именно учение падре Баньеса, прежде всего в тех пунктах, где он оспаривал теории иезуита падре Молины, а посему…
Они распрощались после заверений Дон Хуана, что он непременно поразмыслит над его предложением, когда настанет час принимать решение.
– Лепорелло, скорее домой. Надо готовиться в путь.
– Без завтрака, сеньор?
– Подкрепимся по пути чем бог пошлет.
Но дома их ожидал еще один посетитель – монах-мерседарий, только что прибывший из Севильи с вестью о кончине дона Педро.
– Вся Севилья явилась проститься и оплакать святого мужа, призванного к себе Господом. Бедняки рыдали, ибо остались сиротами, а богатые сокрушались, ибо остались отныне без зерцала добродетели. Коли судить по делам его, он уж сподобился Царствия Небесного.
Дон Хуан в печали опустился на стул, а монах, прочитавши долгий панегирик усопшему, коего знал многие годы, поспешил сообщить юноше, что его отец питал особое расположение к ордену мерседариев.
– Он отличал и любил нас и не раз высказывал мне надежду, что увидит единственного сына облаченным в нашу белую рясу. И признаюсь, явилось бы это большим счастьем для нас. А коль скоро, как мне стало известно, вы, сеньор мой, чувствуете склонность к богословским наукам, то где, как не у нас, найдете вы лучших учителей? Разумеется, вы хоть раз да слушали лекции падре Сумеля. Он придерживается взглядов, равноудаленных от крайних позиций доминиканца Баньеса и иезуита Молины, и он сумел прийти к истинному толкованию столь сложной темы, как благодать. Воистину, последнее слово в теологии принадлежит падре Сумелю.
– Я непременно вспомню ваш совет в час принятия решения.
Тут Лепорелло успел пожалеть, что не двинулся далее учения о Святой Троице и веровал в непогрешимость теорий падре Тельеса, а посему в проблемах благодати не больно-то разбирался, то есть отстал от времени и тем паче от моды.
Глава третья
1. – Ну, и что вы об этом думаете? – спросил Лепорелло, губы его жирно поблескивали, а глаза лучились сытостью, и от выпитого вина в них играли искорки.
– Ничего особенного, но я обратил внимание на ваш прямо-таки классически правильный язык.
– О! Надеюсь, вы понимаете: в этом нет ничего нарочитого, никакой искусственности. Я ведь уже упоминал, что выучился испанскому в Саламанке в семнадцатом веке, и мне стоит труда изъясняться иначе. Как бы я ни старался, отголоски той поры непременно прорываются, особенно когда я вспоминаю далекие времена. Но я ждал от вас отнюдь не литературной оценки, – добавил он.
– Что ж, хоть я и отношусь к вашему рассказу исключительно как к фантастическому повествованию, позволю себе заметить: присутствие беса…
– …одного из бесов, – поспешно поправил Лепорелло.
– Пусть так. Присутствие беса лишает эту историю оригинальности, делает слишком похожей на историю Фауста. Один мой старый друг, тонкий литературовед, говорил, что нынешние писатели если и выдумывают в очередной раз Дон Жуана, то делают из него либо нового Фауста, либо нового Гамлета. Вы предпочли нового Фауста.
Лепорелло тряхнул головой. Потом отхлебнул вина и вытер рот тыльной стороной ладони, заметив:
– В семнадцатом веке мы к салфеткам-то не слишком приучены были.
– Вы уклоняетесь от темы.
– А зачем ее продолжать, ежели вы не желаете видеть дальше своего носа. Разве можно сравнивать мою роль в истории Дон Хуана с ролью коллеги Мефистофеля – которого, кстати сказать, на самом деле не существовало – в истории Фауста? Я никогда не был искусителем, нет, всего лишь свидетелем, а начиная с определенного момента – и с какого момента, друг мой! – я стал не более чем другом и верным слугой. Признайте хотя бы, что такого беса можно назвать оригинальным. А если вы сами неспособны понять, в чем моя оригинальность, извольте, объясню: я – бес, возмечтавший сделаться подобным человеку, и будь то в моей власти, я бы и вправду превратился в человека – и, само собой, тем самым обрек бы себя на смерть…
– Ваш хозяин тоже человек, но если верить вам на слово…
– Тут иной случай.
Я улыбнулся:
– Ну уж с этой точки зрения вас, должен признаться, с Фаустом никак не сравнишь, скорее – с Вечным жидом. Видно, ваш хозяин хорошо начитан, но сам ничего оригинального выдумать неспособен.
– А вам-то почем знать?
– Логический вывод.
Лепорелло достал трубку, тщательно набил ее и, занимаясь этим, поглядывал в мою сторону смеющимися глазами.
– А вам хотелось бы узнать всю историю целиком?
Я скосил глаза на часы.
– Боюсь, через несколько минут сеньорита Назарофф начнет терять терпение.
– Об этом не беспокойтесь! Я же не собираюсь рассказывать вам нашу историю прямо сейчас. Нет. Вы сможете увидеть ее, она будет развиваться у вас перед глазами, вернее, перед вашим умственным взором. Сможете, но должны заработать право на это.
– И какова же цена?
– Избавьте нас от Сони.
Он выпустил облачко дыма. Но прежде расстегнул жилет и ослабил ремень. Он выглядел вполне довольным – и обедом, и самим собой.
– Только не думайте, что это будет просто. Как бы не так! Я, разумеется, безмерно ценю и вас, и ваши таланты, но в успехе дела сильно сомневаюсь. Только подумайте! Вам надобно вытеснить моего хозяина из сердца Сони и занять его место. Некоторый шанс у вас имеется, но при условии, что Дон Хуан сам отойдет в сторону, а вы как следует постараетесь, пустите в ход все свое воображение, весь свой ум, все обаяние… Против Дон Хуана! Улавливаете? Против Дон Хуана! Вы должны бросить вызов Дон Хуану и одержать над ним победу – в сердце, помыслах и даже физиологии сеньориты Назарофф.
Я всем видом своим изображал скромность и покладистость.
– Да, я тоже считаю, что бой будет куда серьезней, чем в случае с Марианой.
– Это уж точно! Мариана по природе своей существо примитивное. Для меня это было плевым делом. Но отнюдь не все сентиментальные рокировки, которые мы с хозяином задумываем, так легко удаются. Была, к примеру, одна еврейская девушка… – Он положил трубку на стол и смахнул набежавшую вдруг невесть откуда слезу. – Простите, не сдержался… но подобной женщины мне не встречалось много веков. Точнее, после affaire[11] Химены Арагонской, о которой вы, наверно, кое-что слыхали. Так вот, сказать, что она была самой красивой – это безо всякого сомнения – девушкой за последние сто лет, значит ничего не сказать. Мало назвать ее просто красивой! Мой хозяин познакомился с ней в годы Сопротивления.
Я прервал его:
– Нет уж, пожалуйста, давайте обойдемся без историй из времен Сопротивления! Господин Сартр уже успел все их порассказать.
– Невозможно представить себе другую женщину с таким глубоким умом, таким большим сердцем, такую самоотверженную. Немцы арестовали ее, но расстрелять не решились. В руках ее была особая сила. Понимаете? Чудотворная сила. Ее слово вселяло отвагу, возвышало души, делало людей готовыми на жертву. Бедняжка! Она была членом компартии. И подумайте только, мой хозяин все сокрушил – на это ему понадобилось чуть больше недели. А потом? Ведь такую незаурядную женщину нельзя было заставить полюбить обычного участника Сопротивления, да и партия начала бы ей мстить. Мой хозяин – он настоящий кабальеро! – признал, что в данном случае есть только один Супруг, достойный ее. Кстати, вы можете, ежели желаете, нанести ей визит, нынче она – настоятельница монастыря бенедиктинок. Ее почитают как святую.
Холодная дрожь прошла у меня по спине.
– В этой истории мне кое-что не нравится, сеньор Лепорелло. Не нравится, что она сильно попахивает кощунством.
– А вы чего хотели? Чтобы пахло ладаном и свечами? Не забывайте, Дон Хуан – богохульник. Он всегда был богохульником. И уж вас-то, именно вас, это не должно удивлять. Что касается меня…
– Вы правы, но все-таки…
Лепорелло откровенно зевнул.
– Извините. В это время я обычно устраиваю себе сиесту. Так что? Ударим мы по рукам? Вся история Дон Хуана – целиком и полностью – в обмен на Соню Назарофф. Победителю двойная награда: дивная повесть и замечательная девушка.
– А если я проиграю?
– Ни истории, ни девушки. Тогда вы купите билет до Мадрида, в поезде поразмышляете о случившемся, а как только пересечете границу, навсегда забудете и Соню, и Дон Хуана, ведь о поражениях такого рода вспоминать неприятно.