Гоча Пасиешвили – Трудная дорога к счастью. (страница 2)

Алексей пытался вникнуть. Мяч уходит одному парню, тот бросает его другому, кто-то падает, свисток, мяч у другой команды, снова бросок, кто-то бежит, сталкивается, летит на землю. В какой-то момент он перестал понимать, кто за кого, и просто смотрел на беготню, как на муравейник.

«У них в каждом виде спорта война, — подумал он. — Хоккей — драка на льду. Баскетбол — толкотня под кольцом. Футбол — полный контакт. Они не играют — они бьются».

Но публике нравилось. Трибуны орали при каждом пасе, свистели при каждом фоле, хлопали при каждом тачдауне. Родители приносили плакаты с именами сыновей. Бабушки кричали «Go, Джейк!». Атмосфера была такой, будто решался исход войны.

К концу третьей четверти «Рэйдерс» вели 17–10. Джейк сделал два тачдауна — Алексей наконец запомнил это слово — и выглядел героем. Ему подносили воду, похлопывали по шлему, тренер шептал что-то в ухо.

— Он у тебя звезда, — сказал Алексей.

— Знаю, — ответил Майк, и голос его дрогнул. — Знаю, Леха. Боюсь только, звездная болезнь лечится только одним — падением.

После игры Алексею захотелось в душ и под одеяло. Но Майк сказал: «Постоим, он сейчас выйдет», и они остались у забора, где толпились такие же родители с довольными лицами.

Джейк вышел через десять минут. Без шлема, с мокрыми волосами, в расстегнутой форме. Он улыбался во весь рот.

— Пап! — он обнял Майка. — Ты видел тот пас? Сорок ярдов, на ходу!

— Видел, сынок. Ты молодец.

— А это кто? — Джейк посмотрел на Алексея.

— Дядя Лёша из Белгорода, — представил Майк. — Писатель.

— О, — Джейк протянул руку. Крепкое, уверенное рукопожатие. — Пап о вас рассказывал. Вы про войну пишете сейчас?

— Про жизнь, — ответил Алексей. — Война — это только часть жизни.

Джейк хотел что-то спросить, но отвлекся на кого-то за спиной Алексея.

— Ника! — крикнул он. — Иди сюда!

Алексей обернулся.

Девушка шла по газону медленно, как будто нехотя. Темные волосы собраны в пучок, тонкая серая толстовка, джинсы с дыркой на колене. На фоне разодетых болельщиц в брендовых куртках и с сумочками через плечо она выглядела как уличная музыкантша, случайно забредшая на балет.

Но глаза... Голубые, и белозубая улыбка. Они смотрели настороженно, из-под полуопущенных век.

— Привет, — сказала она Джейку. — Хорошая игра.

— Спасибо. — Джейк заулыбался шире. — Это папин друг, Алекс. Из России.

Ника перевела взгляд на Алексея. И вдруг — на секунду — в её глазах промелькнуло что-то вроде интереса. Или узнавания. Она быстро скользнула взглядом по его лицу, куртке, старой сумке, которую он не выпускал из рук.

— Привет, — сказала она по-английски. — Вы из...?

— Из Белгорода, это в России, — повторил Алексей.

Она кивнула. И, поворачиваясь от Алексея, тихо, почти шепотом, добавила по-русски:

— Я домой. Приятно было познакомиться.

Алексей вздрогнул, как от удара.

Русский. Настоящий, чистый, без акцента, с этим особым «приятно», которое не перепутаешь ни с чем. Девушка, родившаяся в Америке, говорит по-русски так, как говорят те, кто впитал язык с молоком матери.

Он посмотрел на Майка. Майк отвел глаза.

— Ника, — вдруг сказал Майк по-русски. — Мы с Алексеем хотим навестить твою маму. Можно сегодня?

Девушка замерла. Пучок волос качнулся, как маятник.

— Зачем? — спросила она настороженно.

— Поговорить. Алексей — писатель. Я хочу их познакомить.

— Мама не рассказывает истории. Она живет прошлым.

— Тогда, может, пришло время рассказать?

Ника посмотрела Алексею прямо в глаза. В её взгляде не было детской наивности — только холодная, взрослая оценка.

— Вы не похожи на журналиста, — сказала она. — Журналисты пахнут деньгами. А вы пахнете... — она на секунду замолчала, — травой.

— В Белгороде всегда пахнет травой и деревьями, — ответил Алексей.

Ника развернулась.

— Ладно. Я спрошу. Ждите здесь.

И она ушла — легкая, почти невесомая. В темноте её серая толстовка растворилась быстрее, чем Алексей успел моргнуть. Она говорила по телефону.

Майк шумно выдохнул.

— Ну что, писатель, — сказал он, хлопая Алексея по плечу. — Ты хотел правду. Похоже, она идет к тебе сама.

Алексей молчал. В ушах всё еще звучало «приятно было познакомиться» — простое, русское, родное. В этой фразе было больше смысла, чем во всем, что он написал за последние три года.

Глава 4. Дом на краю света

Ника вернулась через пять минут. За это время октябрьский воздух, казалось, выстудил из Алексея всё тепло. Он стоял у забора, вглядываясь в темноту, где исчезла девушка, и чувствовал себя охотником, который случайно вышел на след зверя, о существовании которого раньше только читал в легендах.

— Она согласна, — сказала Ника, появившись из тени так же бесшумно, как и ушла. — Но мама не любит гостей. И она не любит говорить о прошлом.

— Мы не задержимся, — быстро сказал Майк. — Просто поздороваемся.

Ника ничего не ответила. Она просто развернулась и пошла к парковке. Её походка была уверенной и быстрой. Майк и Алексей переглянулись и поспешили за ней.

Они сели в пикап. Майк сел за руль, Ника — на переднее пассажирское сиденье, а Алексей снова оказался сзади, в звенящей тишине. Он чувствовал себя лишним в этой машине, лишним в этой истории.

Ехали молча. Ника указывала дорогу короткими фразами: «Налево», «Прямо», «У знака стоп поверните направо». Они покинули уютный пригород Садл-Ривер и углубились в лесистую местность. Фары пикапа выхватывали из темноты стволы деревьев и густые заросли кустарника.

— Здесь раньше был летний лагерь, — вдруг нарушила тишину Ника. — До того, как всё застроили элитными домами.

— Красиво, — сказал Алексей, глядя на проплывающий мимо лес.

— Это не для красоты. Это чтобы не видеть соседей.

Наконец машина выехала на небольшую поляну. Дом стоял на самом краю обрыва. Это было не типичное американское ранчо и не уютный коттедж из пригорода. Это было что-то другое: массивное строение из темного дерева и стекла, словно выросшее из скалы. Он выглядел одновременно и как крепость, и как ловушка.

— Приехали, — сказала Ника и вышла из машины.

Внутри пахло иначе. Не озоном кондиционеров и химией ковров, как в аэропорту или у Майка. Здесь пахло деревом, немного сыростью от близкого леса и чем-то еще... старым пергаментом или сухими травами.

Они прошли через огромный холл с панорамным окном во всю стену, за которым чернела бездна леса. Ни одной лишней вещи. Минимализм, доведенный до абсолюта. Ни семейных фотографий на стенах, ни милых безделушек. Только чистота и холодная геометрия пространства.

Ника провела их в гостиную. Там, в глубоком кожаном кресле у камина (в котором не горел огонь), сидела женщина.

Она была одета в простое черное платье. Волосы были собраны в строгий узел на затылке. Она читала книгу и даже не подняла головы, когда они вошли. В руках у неё был томик в потертом переплете — Алексей успел заметить кириллицу на корешке.

— Мама, — тихо позвала Ника.

Женщина медленно отложила книгу на столик рядом с креслом и только тогда подняла взгляд. У неё были те же глаза, что и у дочери — голубые, почти аквамарин на белом лице. Но если во взгляде Ники читалась настороженность и вызов, то в глазах её матери была абсолютная, ледяная пустота.

— Здравствуй, — сказала она по-русски. Голос был тихим, но очень четким. В нём не было ни удивления, ни радости.

Майк вздрогнул и сжал кулаки.

— Привет... Вера.