Гоча Пасиешвили – Трудная дорога к счастью. (страница 1)
Гоча Алёшович
Трудная дорога к счастью.
Глава 1. Приземление.
Аэропорт Джона Кеннеди встретил Алексея не шумом, а запахом. Запах был главным врагом. В Белгороде пахло листвой, влажной землёй после дождя и пирожками с уголка. Здесь — озоном кондиционеров, жареным луком из «Burger King» и чем-то химическим, сладковатым, чем пропитывают ковры, чтобы никто не догадался, что десять тысяч человек только что прошли паспортный контроль.
Он стоял у ленты получения багажа и чувствовал себя таксистом, которого высадили в декорациях к «Трансформерам». Вокруг носились люди. Все куда-то бежали, что-то жевали на ходу, говорили в телефоны громче, чем нужно, и улыбались. Не просто улыбались — сияли тридцатью двумя зубами, каждый из которых стоил как его бывшая «Лада Гранта».
Он поправил ремень сумки — старой, кожаной, ещё студенческой — и сделал шаг. В Белгороде он привык, что пространство тебя обнимает. Здесь пространство давило. Огромные потолки, эскалаторы, уходящие в никуда, жидкокристаллические табло, на которых даже рейс на Бали выглядел буднично, как рейс до Курска.
Алексей уехал из Белгорода несколько дней назад. Ему было тридцать семь, он написал две книги, которые заметили, но не покупали, преподавал в универе, а потом вдруг понял, что задыхается. Не от войны, не от политики — от отсутствия горизонта. Белгород слишком изменился, он стал фронтовым городом. Городом, где все друг друга знают, где сплетни ползут быстрее, чем интернет, и где писатель — это диагноз.
«Поеду, посмотрю на мир», — сказал он тогда друзьям. На самом деле он просто хотел выдохнуть.
Майк ждал у выхода. Алексей узнал его по походке — мягкой, вразвалочку, как у медведя, который съел банку меда и теперь никуда не спешит. Они не виделись несколько лет. Майк, или Мишка по-русски, уехал ещё в середине нулевых, сразу после университета. Сначала работал в такси, потом открыл автомастерскую, потом разбогател. Теперь он стоял в полосатом поло, с часами на толстом запястье и лысеющей макушкой, сияя той самой американской улыбкой.
— Алекс! — Майк обнял так, что хрустнули рёбра. — Как ты, братан? Живой?
— Живее всех живых, — просипел Алексей. — Ты как борец сумо, ей-богу.
— Американская еда, бро. Она не уходит, только растёт.
В машине было тихо. Слишком тихо. Электрический пикап Майка бесшумно выруливал на шоссе, и эта тишина казалась Алексею неестественной. В Белгороде его старенький «Форд» урчал, чихал, разговаривал с ним. А здесь машина молчала, как рыба.
— Ты надолго? — спросил Майк, косясь на навигатор.
— На неделю. Может, на две. Как пойдёт.
— Всё пишешь?
Алексей помолчал. За окном проплывала Америка — не та, что в кино, а настоящая: бесконечные стоянки с огромными внедорожниками, билборды, где рекламируют адвокатов по разводам, один за другим ухоженные газоны. В Белгороде газоны были красивые до войны, и никого это не волновало.
— Пишу, — ответил Алексей. — Третью книгу. Дописал до середины и встал.
— Как это — встал?
— А никак. Сел, посмотрел на экран и понял, что всё, что я написал, — фальшивка. Бумажная жизнь. Подумал: какой белгородец будет читать про белгородца, который страдает в Америке? Кому это надо?
Майк хмыкнул.
— А ты не думай про читателя. Ты пиши правду.
— Правда? — Алексей усмехнулся. — Ты знаешь, как у нас сейчас с правдой? Я хочу писать про жизнь. А жизнь, Майк, она как твои американские стейки: с виду красиво, а внутри — кровавое месиво.
Глава 2. Американский газон
Майк свернул с шоссе, и мир за окном изменился. Вместо бесконечных парковок и билбордов появились деревья. Высокие, старые дубы росли вдоль дороги, а за ними открылись аккуратные домики с верандами. Все как один — с белыми заборами и флагами у крыльца. В Белгороде раньше флаги вешали только чиновники к 9 Мая. А теперь стало патриотично и у нас.
— Добро пожаловать в Садл-Ривер, — сказал Майк с иронией. — Лучший пригород Нью-Джерси по версии кого-то там.
— Похоже на декорации к «Шоу Трумана», — заметил Алексей.
— Ты не первый, кто это говорит.
Дом Майка оказался чуть больше соседних: двухэтажный, с тремя гаражами и лужайкой, за которой ухаживал профессиональный садовник — Майк признался об этом с гордостью, как будто садовник был его личным достижением.
Лена открыла дверь до того, как они успели позвонить. Стройная, темноволосая, с короткой стрижкой. Она улыбалась вежливой улыбкой человека, который привык встречать гостей, но не привык их впускать в душу.
— Алексей! — сказала она с легким акцентом. — Наконец-то. Майк вас задержал в пробках?
— Мы разговаривали, — ответил Майк, целуя её в щеку.
Лена провела Алексея в гостиную. Бежевый диван, бежевые стены, бежевый ковер. На журнальном столике — свежие цветы. На каминной полке — фотографии: Майк с Джейком на рыбалке, Майк и Лена на какой-то вечеринке, Джейк с кубком. Ни одного снимка из прошлой жизни. Ни одной русской книги на полках — только глянец и кофейные столики.
— Чай? Кофе? — спросила Лена.
— Кофе, если можно.
Пока она возилась на кухне, Алексей подошел к окну. Из него открывался вид на задний двор: бассейн, мангал, зона барбекю, детские качели, которые давно никто не качал. В Белгороде у него была лоджия, выходящая на цементный завод. Контраст был таким сильным, что хотелось засмеяться или заплакать.
— Леха, садись, — позвал Майк, хлопнув по дивану. — Рассказывай. Как там матушка-Россия поживает?
Алексей сел. Кофе оказался горьким, как американские шутки про политику.
— Жизнь, — он сделал глоток. — Жизнь как жизнь. Два романа, ни одного бестселлера. Преподаю в универе — студенты не читают, они смотрят лекции на полтора ускорении. В редакциях говорят: «Талант есть, но нет хайпа». А хайп, Майк, это когда ты скандалишь или умираешь.
— Мрачно ты.
— Я писатель. Мы все мрачные. — Алексей поставил чашку. — А ты? Как ты из таксиста в короли жизни выбился?
Майк усмехнулся, потер шею.
— Никаких королей, бро. Просто работал как лошадь. Сначала такси — по ночам развозил пьяных студентов. Потом мастерскую открыл — чинил американское барахло. Потом понял, что на чужих машинах не разбогатеешь, купил два грузовика, начал возить стройматериалы. А потом, — он развел руками, — потом Лена сказала: «Или ты останавливаешься, или я ухожу». И я остановился.
— И не жалеешь?
— Иногда. — Майк посмотрел на кухню, где Лена мыла чашки, и понизил голос: — Иногда хочется послать все к черту и уехать в домой в Россию. Но потом вижу Джейка, и эта дурь проходит.
— А Джейк знает про Россию?
— Знает, что мы оттуда. Язык не учил — Лена была против. Говорила, зачем ему чужой язык, он американец. — Майк вздохнул. — Может, и правильно.
Алексей хотел спросить про Лену — почему она так старательно открещивается от прошлого, — но не успел. Сверху послышались тяжелые шаги, и на лестнице появился Джейк.
Вблизи парень оказался еще крупнее, чем на фотографиях. Широкие плечи, мощная шея, руки как бревна. При этом лицо совсем мальчишеское — с пушком над губой и растерянными голубыми глазами.
— Привет, — сказал он по-английски. — Вы, наверное, Алекс?
— Он самый, — ответил Алексей на русском, но тут же спохватился: — Извини, ты говоришь по-русски?
Джейк неловко улыбнулся.
— Маленький. «Привет», «пока», «спасибо». Мама не учила. Папа вечно на работе.
— Зато ты говоришь на языке футбола, — сказал Майк, вставая. — У тебя сегодня игра, забыл?
— Не забыл. Я готов.
Глаза у Джейка загорелись. Он смотрел на отца с такой надеждой, что Алексею стало не по себе. Сын ждал похвалы. Отец ждал, когда сын станет мужчиной. Никто из них не знал, что делать в промежутке.
— Я поеду с вами, — сказал Алексей. — Люблю смотреть на чужой спорт.
Глава 3. Американский футбол
Школьный стадион назывался «Мемориал Филд». Он был размером с футбольное поле в Лужниках, но с трибунами на пятьсот человек, с табло, которое показывало повторы, и с комментатором, который вещал на весь район.
Алексей сел на холодную алюминиевую скамейку и завернулся в куртку. Октябрь в Нью-Джерси оказался сырым и противным — не как в Белгороде, где в это время уже падал первый снег и можно было дышать свежим морозным воздухом. Здесь воздух лип к коже.
Игра началась с гимна. Американец в ковбойской шляпе пел про звёздно-полосатый флаг, и все вокруг подняли руки к сердцу. Алексей не поднял. Он вообще не понимал этого ритуала — когда любовь к стране превращают в религию.
— У нас так только на параде бывает, — пробормотал он.
— Не бухти, — ответил Майк, не глядя. — Здесь так принято.
Команды выбежали на поле. Синие — «Рэйдерс» (Джейк, Алексей узнал его по номеру 12), белые — «Пантерз». Свисток — и началась каша.