Гоча Алёшович – ПРИМОРСКИЙ.БЕС. (страница 7)

Ящик Беса – двенадцатый – оказался целее других. Ржавый замок висел на соплях, но держался. Алексей дёрнул – бесполезно. Осмотрелся, нашёл на подоконнике обломок арматуры, просунул под дужку и нажал. Металл жалобно хрустнул, замок отлетел в угол.

Внутри было пусто. Только на самом дне лежала старая связка ключей на потёртом кольце.

Он взял их в руку. Металл был холодным, тяжёлым. На кольце болталось несколько штук – от квартиры, от этой самой двери подъезда, ещё один маленький, от какого-то ящика или шкафчика. И брелок – пожелтевший пластмассовый боксёр в стойке, дешёвый, рыночный, но бережно хранимый.

Алексей сжал ключи в кулаке. Кровь стучала в висках, но не от усталости.

Квартира Беса ждала его на третьем этаже. И он почему-то боялся туда заходить.Он поднялся на третий этаж. Здесь лампочка чудом работала – тусклая, жёлтая, натужно мигающая, будто вот-вот собиралась перегореть. Свет выхватывал из темноты облупившуюся краску на стенах, старую дверь с ободранным дерматином и цифру «12» – выцветшую, едва заметную.

Алексей стоял перед дверью, сжимая в руке связку ключей. Сердце колотилось где-то в горле. Три года Бес жил за этой дверью. Три года возвращался сюда после тренировок, пил чай на кухне, смотрел телевизор, ложился спать. А теперь его нет. И есть только он – чужой человек в чужом теле, держащий в руке ключи от чужой жизни.

Он сунул ключ в замочную скважину. Провернул. Замок щёлкнул сухо, гулко – звук разнёсся по подъезду, заметался между этажами. Алексей толкнул дверь и шагнул внутрь.

Тьма. Запах закрытого помещения – пыль, старый табак, что-то ещё неуловимое, мужское, родное. Он нашарил на стене выключатель. Щелчок – и в прихожей загорелся свет.

Всё было просто. Скромно, даже аскетично. Узкий коридор, вешалка с пустыми плечиками, обувная полка, на которой сиротливо стояли старые разношенные кроссовки. Зеркало в прихожей – мутноватое, в деревянной рамке. В нём отразился Алексей – чужое лицо, чужие глаза, но смотревшие уже по-своему.

Он прошёл в комнату.

Небольшая, метров пятнадцать. Диван-книжка, застеленный пледом – простым, шерстяным, в клетку. У стены шкаф-стенка, старая, ещё советская, с полировкой, местами облупившейся. На полке – книги. Немного, штук двадцать. Кофейный столик, на нём пепельница – чистая, пустая, будто хозяин просто вышел на минуту и скоро вернётся.

Телевизор «ГолдСтар» на тумбочке. Газеты на подоконнике – старые, месячной давности, ещё с объявлениями о тренировках в «Воднике».

Алексей подошёл к окну, отдёрнул штору. Внизу – двор, помойка, редкие прохожие. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что в одной из квартир только что воскрес мёртвый.

Он сел на диван. Пружины скрипнули привычно, по-хозяйски. Странное чувство – сидеть на диване человека, которым он был раньше. Чья судьба переплелась с другой судьбой.

На столике лежала потрёпанная записная книжка. Алексей взял её, пролистнул. Телефоны, адреса, какие-то пометки. Тренерские записи. Схемы боёв, нарисованные от руки. И в конце – несколько фотографий, засунутых под обложку.

Он вытащил их.

Старый снимок – Бес на ринге, молодой, с поднятой рукой в победном жесте. Ещё один – групповая фотография, человек десять в спортивных костюмах, среди них Бес и Виктор Саныч, оба моложе, без седины. И последняя – совсем старая, чёрно-белая. Мужчина и женщина стоят рядом, смотрят в камеру. Мужчина – в военной форме, подполковник. Женщина – с добрым лицом, в строгом платье, улыбается.

Родители Беса. Приёмные родители. Те, кто забрал его из детдома и подарил ему семь лет счастья в Воронеже.

Он убрал фотографии обратно в книжку, положил себе в корман. Прошёлся по комнате, открыл шкаф. Внутри – старая спортивная сумка «Адидас», потёртая, с молнией на боку. Он расстегнул. Все было на месте. Видно никто с работы сюда не приходил. А хозяйка квартиры придет только в конце месяца.

Он нашел коробку из под телевизора. Там лежали вещи, от которых перехватило дыхание.

Фотография в рамке – Бес с пацанами из «Водника», прошлогодняя, все улыбаются. Несколько грамот, потрёпанных, вложенных в файлы. Медали, завёрнутые в бархатную тряпочку. И армейский альбом – тяжёлый, в твёрдой обложке, с тиснением «Дембель» на обложке. Алексей сел на пол, прямо рядом со шкафом, и открыл альбом.

Чёрно-белые и цветные фотографии, наклеенные на картонные листы. Солдаты в форме, казарма, учения. Молодые лица, смеющиеся, серьёзные, усталые. Подписи, сделанные каллиграфическим почерком: «В увольнении, 1980», «На стрельбище», «Сослуживцы, дембель 81-й».

И одна фотография, на которую он смотрел дольше всего. Группа бойцов в пятнистой форме, с автоматами, на фоне гор. Сухие, выжженные склоны, вертолёт в небе. Снимок любительский, плохого качества, но лица различимы. Крайний слева – молодой Волгин, с автоматом на груди, смотрит прямо в объектив. Взгляд спокойный, уверенный, чуть усталый.

На обратной стороне надпись 20 сентября 80-й.

Алексей провёл пальцем по снимку. Вот оно. Откуда взялся тот позывной. Откуда взялась та сталь в глазах. Откуда взялась готовность умереть, но не бросить своих.

Алексей закрыл альбом. Посидел ещё немного, глядя в стену. Потом аккуратно сложил все в сумку.

Он вышел из квартиры, запер дверь. Постоял на лестничной клетке, глядя на облупившуюся цифру «12». Потом сунул ключи под дверь.

Старый почтовый ящик сиротливо зиял пустотой. Обломок арматуры валялся на полу.

Алексей вышел из подъезда, вдохнул сырой морской воздух. Город жил своей жизнью – куда-то спешили люди, гремел трамвай, кричали чайки.

Сев в машину попросил водителя отвезти домой.

Приехав домой, Бес засунул сумку в сейф и поменял код, потом зашёл к матери. Она сидела в кровати, прислонившись к подушкам, и пила чай. Взгляд был уставшим, но ясным.

– Ты где был? – спросила она тихо.

– С одноклассницей встречался. Будем готовиться к поступлению в вуз вместе.

– Ты… другой стал, Лёша. Как будто… повзрослел за одну ночь.

– Просто понял, что так больше нельзя, мама, – мягко ответил он. – Ни тебе, ни мне. Мы начинаем новую жизнь. Постепенно.

Она протянула руку, он взял её. Её пальцы были холодными, но сжимали его с непривычной силой. Не просьбой о помощи, а скорее – подтверждением договора. Вечером он собрал школьную сумку. Не просто сложил учебники. Он укомплектовал её. Блокнот для планов и конспектов, дорогие, надёжные ручки, дополнительная литература, которую рекомендовала Катя. Каждый предмет занимал своё чёткое место.

Посмотрел на себя в зеркало прихожей. Короткие волосы, тёмный пиджак, прямой взгляд. В отражении стоял проект «Алексей Приморский 2.0». Оболочка была готова. Контент – опыт, воля, ярость старого ««Беса» – был на месте. Появился первый союзник. Начинала выстраиваться стратегия.

Скоро – поле боя, школа. Он лёг спать, и впервые за все дни в этом теле его сон был спокойным и глубоким, без кошмаров. Он был готов. Не как жертва, возвращающаяся на место преступления. А как рейдер, пришедший отжать неправильно управляемую территорию.

5.ВОЙНА НАЧИНАЕТСЯ С ПОНЕДЕЛЬНИКА

Занятий в первый день и не намечалось. Инна Павловна провела перекличку. Бес сидел за третьей партой слева. Назвали его фамилию, он откликнулся четко и громко, не оборачиваясь. Спиной он ощущал, как четверка короткостриженых синхронно разворачивается в его сторону. Он видел их недоуменные, а затем медленно проясняющиеся усмешки в тёмном отражении оконного стекла. Стая почуяла знакомый запах, но облик добычи сбивал с толку.

Через пятнадцать минут вступительная речь классной руководительницы подошла к концу.

– Ну вот, ребята, на первый раз и достаточно. Директор хотел зайти поздравить… Подождите минутку, я посмотрю, идёт ли он.

Она вышла в коридор, оставив дверь приоткрытой. В классе на секунду воцарилась тишина, а затем её тут же заполнил нарастающий гул голосов. Бес не шелохнулся, продолжая разглядывать учебник литературы на столе. Он ждал. Рассчитывал, что атака будет не сразу, но стая оказалась нетерпеливой.

Шаги сзади были тяжёлыми, не старающимися быть тихими. Бес не повернулся. Он мысленно отметил точное расстояние по звуку и расслабил шею, готовясь к удару.

В классе наступила мёртвая тишина. Все замерли. Бес медленно, с преувеличенной аккуратностью, закрыл учебник. Затем так же медленно повернулся на стуле.

Перед ним стоял Димка «Бульдог» Сомов, а чуть сзади, как тень, вертлявый Санёк «Шнырь». Ухмылка на лице Сомова была знакомой – наглой и самодовольной.

– Братва, гляньте! – громко, на всю классную, объявил Сомов. – Наш «мажор» с калибровочки вернулся. Чего, «Приморский», «фейс» решил сменить?

Его друг, Санёк, хихикнул и добавил, играя роль шута:

– Да он, Диман, просто «завязал» со старой «темой». Теперь он у нас «правильный» пацан стал. Может, «по понятиям» нам разложит?

Они ждали реакции – страха, замешательства. Язык, на котором они говорили, был шифром, призванным унизить и отгородиться. Но Бес знал его слишком хорошо.

Он поднял глаза. Его взгляд был не пустым, а тяжёлым, усталым и бесконечно превосходящим. Взглядом взрослого, которого отвлекли от важного дела детские крики. Он молча, несколько секунд, смотрел на Сомова, затем на Санька, будто сверяя их с каким-то внутренним списком. Усмешки на их лицах начали тускнеть под этим молчаливым давлением.