Гоча Алёшович – ПРИМОРСКИЙ.БЕС. (страница 8)

– Вы закончили? – спросил он наконец. Его голос был тихим, ровным и абсолютно лишённым каких-либо игр. – Ваш примитивный спектакль с попыткой говорить на жаргоне, смысла которого вы сами до конца не понимаете?

Сомов нахмурился, сбитый с толку тоном, а не словами.

– Чего?

– Я спрашиваю, закончили ли вы изображать из себя крутых из дешёвого сериала, – повторил Бес, медленно поднимаясь. Он не «вскакивал», он именно поднимался, как встают из-за стола переговоров. – Вы тратите время. Моё и своё. Вы пытаетесь испугать меня тем, что пугает вас самих – выдуманными «понятиями» и сказками про «общак». Взрослые, серьёзные люди так не разговаривают. Так кривляются мальчишки, которым не хватает ума занять себя чем-то полезным.

– Ты чё несёшь? – уже без прежней уверенности буркнул Сомов, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его пытались «строить» много раз, но никогда – так, как будто он невидимое стеклянное насекомое под микроскопом.

– Я говорю на понятном языке, – холодно отрезал Бес. – Запомни раз и навсегда. Ко мне не подходят сзади. Меня не трогают. Меня не оскорбляют. Это не угроза. Это – условия моего присутствия здесь. Нарушишь – разговор будет другим. Коротким. И без этих ваших глупых словечек. Ты меня понял?

Он сделал шаг вперёд, не для устрашения, а для того, чтобы сократить дистанцию до интимной, до дистанции разговора один на один, где вся шелуха «братвы» испарялась.

– Вам кажется, что вы что-то решаете здесь, в этих стенах, – продолжил он, уже почти шёпотом, но так, что Сомов отчётливо слышал каждое слово. – Вы ничего не решаете. Вы – фон. Шум. Меня интересует учёба. Не мешайте мне – и я не обращу на вас внимания. Решите помешать – я вас устраняю с моего пути. Без шума, без этих ваших «разборок». Тихо и навсегда. Выбор за тобой.

Он отступил на шаг, дав тому вдохнуть. В глазах Сомова бушевала смесь злости, растерянности и впервые – настоящего, леденящего сомнения. Этот человек не играл в их игру. Он говорил, как тот, у кого есть план Б, В и Г, и все они хуже для них, чем любая драка.

В этот момент в дверь вошла Инна Павловна.

– Сомов! Ты что тут устроил? Немедленно на место!

Сомов, пойманный врасплох не столько учительницей, сколько полным крахом своей атаки, молча, с тёмным от злости лицом, отступил. Он даже не нашёлся что буркнуть. Его язык, весь его нарочито-грубый мир, оказался бесполезен против этой ледяной, взрослой конкретики.

Бес молча развернулся и сел. В классе стояла гробовая тишина. Но он чувствовал не победу, а тяжёлую, липкую волну неприязни, исходившую от той самой четвёрки. Унижение требовало отмщения, иначе рушился весь их хлипкий авторитет, построенный на страхе.

«Объявлять войну было ошибкой, – холодно констатировал он про себя. – Нужно было не дразнить, а сразу сломать. Но тело ещё не готово».

Инна Павловна что-то говорила о расписании, о важности учебного года. Бес не слушал, пропуская слова мимо ушей. Он видел, как Сомов, не отрываясь, смотрел на него взглядом, в котором кипела уже не просто злость, а паническая необходимость что-то доказать.

Через полчаса всех отпустили по домам. Едва Бес вышел за школьные ворота, его окружили.

– Пошли, «серьёзный», – сипло сказал Сомов, блокируя путь. – Надо кое-что «перетереть». Без училок. На спортплощадке.

Бес медленно обвёл взглядом всех четверых. Они были готовы. Отказ означал бы бегство и мгновенную потерю всего, что он только что отвоевал словом.

– Пошли, – коротко кивнул он.

Спортивная площадка за школой встретила их пустотой. Первый удар Сомов нанёс без предупреждения, рассчитывая на подлость. Бес уклонился, движением корпуса пропустив кулак мимо, и коротко, ребром ладони, ударил нападавшего в солнечное сплетение. Тот согнулся с хрипом, выбывая из боя.

Но тут набросились остальные. Бес работал экономно: блок, жёсткий отбив, удар в мягкие ткани. Он не бил в челюсть, не ломал суставы – его цель была не покалечить, а обезвредить. Второго, бросившегося сбоку, он встретил локтем в корпус, и тот отлетел, хватаясь за рёбра. Третий замешкался – Бес подсечкой опрокинул его на землю.

«Пацаны. Глупые щенки. Их жалко», – пронеслось в голове старого ««Беса», мешая холодным рефлексам убийцы жалостью, неуместной в этой песочнице.

И это была его ошибка. Четвёртый, которого он пропустил в горячке, бросился сзади и сбил его с ног. Сомов, оправившись от удара, подскочил, и на «Беса» обрушился град ударов ногами. Он скрутился калачиком, закрывая голову руками, принимая удары на локти и рёбра. Боль была острой и унизительной. Не от побоев, а от собственной слабости, от этой проклятой немощной оболочки.

В следующий момент удары прекратились. Раздались крики учителя физкультуры, бежавшего из спортзала. Катя стояла у угла школы – именно по её сигналу учителя высыпали во двор. Её лицо было бледным, но взгляд горел.

– Жив? – только и спросила она, когда взрослые растаскивали его взъерошенных обидчиков.

– Цел, – отхаркиваясь, встал он. Тело ломило, губа была разбита, но ничего сломанного он не чувствовал. Унижение жгло сильнее синяков.

Она молча подняла его потрёпанный портфель и пошла рядом. Не поддерживая, не сочувствуя. Просто – рядом.

– Ты… их четверых. Один. И почти уложил троих, – наконец проговорила она, и в её голосе не было жалости. Там было восхищение. – Они набросились все разом, как стая. А ты… ты дрался, как будто знал, куда бить. Но почему не дожимал? Боялся?

– Я не могу здесь детей калечить, – хмуро ответил он, прикладывая окровавленный платок к губе. – Последствия будут не те. А это тело… оно не слушается. Слишком слабое. Слишком молодое. Я недооценил это.

Катя на секунду задумалась, впитывая странные формулировки.

– Значит, твоя «железная воля» упёрлась в мышцы, которые за лето отвыкли? – спросила она без насмешки, с деловым интересом.

– Что-то вроде того.

– Тогда план ясен, – решительно сказала она. – Тебе нужна усиленная «качалка». И не просто «качалка» – а чтобы тебя научили не просто бить, а побеждать. Дядя Витя ждёт.

В её глазах горел тот же азарт, что и в кафе. Интерес к сложной задаче. Она видела не избитого одноклассника, а перспективный, но сырой проект, который потерпел первую тактическую неудачу из-за недоработки.

– До завтра. А пока… – она протянула ему портфель. – План «контроль территории» провален. Переходим к плану «тотальное превосходство». Физическое и интеллектуальное. Начинаем с завтрашнего дня. Ты согласен, партнёр?

Он взял портфель, выпрямившись, игнорируя боль.

– Согласен.

Возвращение домой было молчаливым и тяжёлым. Каждый шаг отдавался ноющей болью в боках, а разбитая губа пульсировала. Катя оставила его у подъезда с коротким: «Час на приведение себя в порядок. Потом звоню – обсуждаем план».

Квартира встретила тишиной и запахом лекарственного отвара – Галина Семёновна, видимо, пыталась заварить успокоительные травы. Бес тихо прошёл в ванную, заперся и впервые за долгое время внимательно, без гнева, а с холодной оценкой, осмотрел себя в зеркале.

Картина была неприглядной, но не критичной. Фингал над левым глазом, ссадина на скуле, разбитая и опухшая нижняя губа. Синяки проступали на рёбрах. «Слабость. Недосмотр. Эмоция – жалость – помешала тактике. Непростительно», – безжалостно резюмировал он.

Он действовал методично: холодная вода на лицо, аккуратная обработка ссадин перекисью, жгучий йод на синяки. Из аптечки нашёлся гель от ушибов. Физическую боль он игнорировал, переводя в разряд досадных тактических помех. Гораздо важнее было устранить визуальные следы поражения перед матерью.

Но не успел. Дверь в ванную тихо приоткрылась. Елена Сергеевна стояла на пороге, и в её глазах, только начавших обретать ясность, вспыхнул настоящий, животный ужас.

– Лёша… Боже мой, что с тобой? Кто это? Опять они? – голос её сорвался на высокую, болезненную ноту. Она сделала шаг вперёд, рука дрожащей протянулась, но не коснулась его лица, будто боялась сделать больно.

Бес быстро вытер лицо полотенцем и повернулся к ней, стараясь придать чертам максимальное спокойствие.

– Всё в порядке, мама. Успокойся. Обычная школьная разборка. Ничего серьёзного.

– Как ничего серьёзного? Ты весь в синяках! Ты же только выписался! Я позвоню в милицию, в школу! – она уже закрутилась на месте, ища телефон, её дыхание снова стало частым и поверхностным. Он видел, как на глазах нарастает паника, способная перечеркнуть все успехи последних дней.

Он мягко, но твёрдо взял её за плечи, заставив остановиться и посмотреть на себя.

– Мама. Дыши. Слушай меня. Никакой милиции. Никаких звонков в школу. Это мой вопрос. Я сам его решу. Видишь – это просто синяки. Они уже проходят. – Он солгал, но солгал уверенно, гладя её по спине, как когда-то, кажется, она успокаивала его в детстве. – Я сам дал им отпор. И это только начало. Ты же видишь, я уже не тот. Я сам всё контролирую. Обещаю.

Его тон, ровный и уверенный, подействовал сильнее слов. Она заморгала, сглотнула, и паника в глазах начала отступать, сменяясь усталой, глубокой тревогой.

– Но как же так… Опять… – прошептала она.

– В последний раз, – твёрдо сказал он. – Больше такого не повторится. Доверься мне.

Она медленно кивнула, позволив отвести себя на кухню и усадить за стол. Он налил ей валерьянки. Мир в её хрупком мире был восстановлен, но цена этому – её седые волосы и тени под глазами – резанула его острее любых тумаков.