Goblins – Стальное сердце. Часть 1 (страница 36)

Шансов у меня немного, я трезво оцениваю свои возможности в противостоянии с взрослым шиноби — но безвыходных положений не бывает. Ставки сделаны — пора бросать кости!

Глава 24

Все–таки гораздо лучше быть взрослым и сильным, чем мелким и слабым… Особенно, когда тебя хотят убить.

Мне не надо складывать печати, чтобы колдовать, это, как по мне, здорово экономит время, поэтому малый универсальный защитный купол на себя, паралич в убийцу, немного чакры в ноги — и отпрыгнуть, вправо и вверх, одновременно с хорошим огненным шаром себе под ноги — это сюрприз убийце, летевшему ко мне. И зажмуриться!

Под ногами бахнуло — я открыл глаза, и выругался — немного поторопился, и, вместо того, чтобы хорошенько прожарить убивца, лишь слегка его опалил. Испортил его красивые шмотки, которые слегка затлели — всего и результата. Паралич на него, не то чтобы не подействовал — нет, подействовал, но как то странно, только замедлил — нападавшему явно пришлось прикладывать усилия, чтобы двигаться.

Сам же я успешно застрял в кроне деревца, запутавшись в его ветвях, и частично их обломав. От опасности быть наколотым на один из сучьев, как кусок окорока на вилку, меня спас купол, сожрав при этом немалую толику и так невеликого моего резерва. Мельком бросив взгляд на поляну, где также развивались боевые действия, я заметил еще одно действующее лицо — невысокий коренастый светловолосый мужик сцепился с одним из нападавших. Учиха–старший так же оказался вполне способен за себя постоять, а вот мелкого нигде не было видно. Убили?

Убиваться и плакать о его суровой судьбинушке было некогда, ветки дерева, на которых я так некомфортно расположился, трещали, а несколько дезориентированный вспышкой противник времени терять не собирался — от купола отскочили пара каких–то железяк, а я отправил вниз еще аж три горячих подарка и проклятие Магической Пиявки. В ответ, что–то свистнуло, грохнуло, лицо мне опалило жаром, и я почувствовал, что лечу. О том, что проклятие пришлось по адресу, я понял, по небольшому притоку энергии — это порадовало, мне сейчас любая капля маны к месту.

Всегда завидовал магам, специализирующимся на управлении стихией воздуха. Что может быть лучше — преодолеть земное притяжение и летать, летать… Свысока смотреть на людей–букашек, ползающих по земле, самому же быть подобным сильфам — свободолюбивым духам воздуха. Ветер в лицо и высота — мало, что может быть лучше этого.

Впрочем, я отвлекся.

Что самое неприятное в полете? Нет, не страх высоты, не головокружение, не укачивание. Самое неприятное — это приземляться. Особенно, когда порхаешь не по своей воле, и полет не контролируешь. А посадка выдалась неласковой, однако ж, не смертельной — спасибо силе магии, моей кошачьей ловкости, и, главное, отдельное спасибо благородному кусту, принявшему на себя всю тяжесть моего положения, и отдавшему, таким образом, жизнь за правое дело. Злыдень же не унимался, продолжая снабжать меня всякими ненужными мне предметами — вроде метательных ножей, каких–то игл и звездочек причудливой формы. Купол защитил мой организм от появления в нем новых, не предусмотренных природой отверстий — и кончился. Вернее, это я снял с него подпитку — маны осталось не так много. Мало осталось, чего уж там — бесполезно его держать, если от любого чиха в мою сторону купол лопнет. Буду надеяться на «шкуру» — уж от метательного оружия защити, главное, рожу не поставлять.

Окончательно проморгавшийся от вспышки злодей, видимо, решил нести мне разумное, доброе, вечное более конкретно, и, в свою очередь продемонстрировал, что делан не пальцем, а ниндзюцу для него не пустой звук. Сложив несколько печатей (быстро у него получилось, однако!), он поднес свои культяпки к роже, и выдудел здоровенный сгусток огня в мою сторону. Я не стал защищаться — зачем тратить энергию, когда можно просто увернуться, махнув на пяток метров в сторону (то ли дело сражения в прошлой жизни, когда от подобных гадостей надо защищать, к примеру, строй пехоты — они–то уворачиваться не могут).

Еще немного маны — подарок от противника, пришлись кстати. А вот то, что этот хитрый мерзавец не останется на месте, создавая очередную магическую пакость, а прыгнет сразу, дабы свести дело к ближнему бою — я пролопушил (никак не привыкну к скорости супостата).

Ничего, умнее буду.

Если жив останусь.

Возникшая прямо передо мной фигура, затянутая в когда–то удобный костюм из черной материи, а ныне — в обгорелые тряпки, стала не то, чтобы неожиданностью, но радости мне это, воняющее паленым, явление, не доставило.

Удары мы нанесли одновременно.

Он — три режущих удара своим коротким мечом, я — один, на отшаге — кистенем.

Он — попал тремя же ударами. Я — соответственно, одним.

Три неглубоких пореза — думаю, что вражина ожидал несколько более впечатляющего результата (вроде валящегося на землю всего такого мертвого меня, заливающего землю кровищей и корчащегося в предсмертных судорогах, и зовущего маму…), а вот увесистая гирька, прилетевшая с неожиданных угла и дистанции ему в колено — явно стала для него неприятным и очень болючим сюрпризом.

Попал, хорошо попал — гирька кистеня, если с маху, проминает хорошую кирасу — ни одной не встречал, чтоб не погнулась, куда уж там человеческим костям, а колено — такая хрупкая вещь…

Впрочем, противник, лишь зашипев, переместил вес на здоровую ногу, и рубанул мечом — навстречу моему повторному взмаху — я чуть не остался без руки, а тросик кистеня оказался перерубленным.

И снова, следующий ход мы сделали одновременно.

От удара торцом рукояти меча в лоб, у меня из глаз посыпались звезды, а в ушах зашумело — но молния, из последних крох маны попала, почти что куда надо. Почти — это потому, что метился я в левую сторону груди, а попал в плечо.

И сам получил ответку, да такую, что мало не показалось.

Примерно на ладонь, меч этого урода, просадив «шкуру», погрузился мне в живот.

Да, вот и все…

Жаль… Я ничего не успел, ни в прошлой жизни, ни в этой. Дали дураку второй шанс — и его просрал…

Как глупо.

Как обидно…

Кто–то рассказывал, как в минуту смертельной опасности, перед глазами проносится вся жизнь. Вспоминаешь все, даже то, что давно и прочно забыто.

Раньше я смеялся над подобными россказнями — но теперь сам испытал нечто подобное. Нет, не вся жизнь, а лишь один эпизод промчался перед глазами.

Счастливое беззаботное детство, в прошлой жизни.

Мой друг…

Донни. Улыбчивый чернявый парнишка, чуть старше меня. Тощий и вертлявый, как и я, в общем то. С его вечно чумазой рожи никогда не сходила ухмылка, и неважно, насколько нам было сложно — мокли ли мы в нашей конуре с дырявым потолком во время непогоды, или убегали от базарной стражи — он не умел унывать. Мой единственный настоящий друг… Я уже не помню, когда и как мы с ним познакомились, но сдружились практически сразу — кусок заплесневелого хлеба, отнятого у крыс на помойке, несколько монет или яблок, украденных на рынке или тумаки от нищих постарше — все было поровну. Если бы у меня был бы брат — я хотел бы, чтобы он был похож на Донни.

Дьявол, не иначе, дернул нас тем по–настоящему поганым днем залезть в лавку жирного Сэмми — тот торговал различной немудреной снедью (хлеб, пироги, сушеное мясо, крупы, овощи) и всякой ерундой, для домашнего хозяйства. Видимо, пара удачных дел в один день, когда нам удалось обчистить какого–то зеваку на рынке (пускай в его кошельке было всего лишь полтора десятка медяков, но нам и это казалось богатством) да украсть настоящее одеяло, почти новое, в лавке старьевщика, придали нам уверенности, и мы полезли к Сэмми, уж больно вкусно пахла его выпечка, выложенная на лотках. Этот запах сводил с ума, дразнил воображение, и нам казалось, что вкуснее тех пирогов с требухой и свежего хлеба ничего на свете и не бывает. Тратить, правда, на это монеты было жалко до безумия — деньги мы откладывали на черный день, на то время, когда удача от нас отвернется и не удастся ничего найти, или украсть (а такое случалось частенько).

И мы решили, что раз уж удача сегодня с нами, отпраздновать это Сэмовой выпечкой.

Тихонечко, вдоль стены — проникнуть в лавку — ее дверь широко распахнута. Жирный Сэмми, стоящий боком ко входу в лавку, вроде бы занят разговором с какой–то дородной теткой и ее муженьком, и более ни на что внимания не обращает. Я одним рывком, с низкого старта, добегаю до лотков, хватаю, до чего руки дотягиваются — какая–то лепешка и каравай вроде бы, и мчусь к выходу — сегодня наш день! За мной Донни — его улов тоже богат, сзади слышу дикий рев Сэмми. Я быстро бегаю, а с такой добычей буду еще быстрее. Какой–то грохот сзади, звучный шлепок — оглядываюсь на бегу — Донни… Он запнулся о порог лавки и со всего маху растянулся на дороге, здорово приложившись о булыжники, которыми она была вымощена, пироги, которые он прижимал к груди, раскатились по сторонам. В дверном проеме появляется жирный Сэмми, проявивший неожиданную для такой туши резвость, и, не останавливаясь, с размаху пинает своей огромной ножищей моего друга в бок. Я вижу, как тощее тело Донни подлетело от удара и перевернулось, а Сэмми бил еще и еще, наносил удар за ударом, по голове, телу пацана, пока мальчишка не перестал шевелиться…