Goblins – Стальное сердце. Часть 1 (страница 37)

Донни прожил еще четыре дня. Жирный ублюдок повредил ему позвоночник и отбил внутренности, а за те жалкие гроши, которые у меня были, травники и аптекари, те которые были в нашем квартале и в соседних — помочь отказались. Он ненадолго приходил в сознание, что–то шептал пересохшими губами и постоянно просил пить, смотрел на меня своими голубыми глазами — но не видел уже ничего. Мой друг умирал, а я ничем не мог ему помочь.

В ночь на пятый день я снова остался один.

Денег, которые мы с ним накопили, едва хватило, чтобы оплатить место на кладбище. Плевать на них — мой друг не будет похоронен в канаве или на помойке, он достоин большего, чем быть закопанным в грязи на свалке, как любой другой обитатель трущоб. Пьяный кладбищенский сторож, ворча, забрасывал могилу землей, а я стоял и молча смотрел на место, ставшее последним приютом для моего единственного друга. Потом упал на колени, и плакал, как девчонка, первый и последний раз в жизни, пока слезы горя не превратились в слезы ярости. Прощай, друг. Надеюсь, тебе хорошо, там, где ты сейчас, может быть, на том свете свидимся…

Длинный крепкий толстый штырь со шляпкой на одном конце, я когда–то нашел его в порту — не знаю, для чего он предназначен, но лучшего оружия у меня не было. Я долго точил его об шероховатый булыжник, благо мягкое железо хорошо поддавалось обработке, пока острие не превратилось в некое подобие шила, и приделал импровизированную рукоятку, из какого–то барахла — лишь бы держалось.

Сэмми жил на втором этаже своей хибары — на первом располагалась его лавка. На ночь окна запирались ставнями, а толстая дверь — на засов. Такие меры предосторожности в нашей части города были куда как не лишними — беспечные и доверчивые жили тут плохо, и порой, недолго, но я не собирался лезть в двери, моей целью было круглое окошко под самой крышей, ведущее на чердак. Маленькое — взрослому ни за что бы не пролезть, но тощему как скелет ребенку оно не преграда — лишь бы голова пролезла, а остальное — легко. С крыши — в окошко, с чердака — на второй этаж, а дальше — на звук заливистого храпа. Я до сих пор помню эту сытую харю, сопящую и пускающую во сне слюни — лицо убийцы моего друга. От ненависти у меня сводило скулы, и я воткнул ему свое импровизированное оружие в глаз, на всю длину, навалившись на него всем телом — храп прекратился, и больше Сэмми не издал ни звука, лишь конвульсивно дернул ногами. Туда тебе и дорога, гнида, надеюсь, ты будешь гореть в аду.

Старый жрец какого–то из светлых богов — бородатый дед в застиранной и штопанной–перештопанной хламиде, проповеди которого мы с Донни иногда слушали на улицах, говорил, что после смерти каждый человек предстанет перед вратами в загробный мир, и перед ними он встретит всех, кому помог и кого любил, и всех, кого когда–нибудь обидел. Я хочу верить, что это так, и я встречу жирного Сэмми, там, куда мы все когда–нибудь попадем.

И смогу убить его еще раз.

Волна дикой, какой–то нечеловеческой ярости всколыхнула уже начавшее проваливаться в беспамятство сознание, как здоровый булыжник, брошенный в застоявшуюся лужу.

Да, мне пора на тот свет…

Но ты, гнида, пойдешь со мной!!!

Время словно замедлилось.

Вот я делаю немеющими ногами шаг вперед — острие меча прокалывает тело насквозь, но боли пока нет. Небольшая овальная цуба меча упирается мне в живот — правой рукой перехватить врага за запястье, а левой… Левой рукой вбить ему нож, снизу вверх, под челюсть. Да, тот самый, отнятый у местной шпаны, старый, но острый — по рукоять.

Так мы и стояли — как дурацкая скульптура, созданная скорбным на голову зодчим, пока у меня не подогнулись ноги. Мое тело съехало с клинка, и позорно хлопнулось на задницу — шиноби, уже мертвый, повалился куда–то вбок.

Судя по звукам боя, доносящимся с поляны — в беспамятстве я пребывал недолго. В чувство меня привела нарастающая, какая–то дергающая боль. Да, сквозная дырка — не шутка, навидался подобного, что радует — поужинать я с этими прогулками так и не успел. Определенно, мне везет — с полными кишками и желудком, когда их содержимое попадает в полость живота — шанс выжить стремился бы к нулю, а так — может, и вытащат.

Если не дорежут нападавшие.

Судя по звукам боя — действующих лиц добавилось. АНБУ появилось, наконец? Или это подкрепление к врагам? Если второе — дело швах: я уже не боец. Даже убежать не смогу, разве что уползти. Недалеко.

В глазах туман, в брюхе дыра — да, неудачный денек выдался. Но надо вставать, если это враги — хоть зарежут не как свинью, а может и вжарить по ним получится напоследок — маны больше нет, но чакра из запасов тела тоже сгодится.

Тело подниматься никак не хотело, оно желало лежать, и не вставать. Ладони скользили по траве, мне удалось перекатиться на живот и встать, сначала на четыре кости, потом разогнуться. Так и стоял, как монашек на молитве — рясы только не хватает, и символа веры, передо мной чтобы был. Ну и грехов бы поменьше…

Сил больше не было.

Надо встать, надо! Сдохнуть, стоя на карачках, — да на том свете друзья и сослуживцы на меня плевать станут!

Бой не закончен, приказа к отступлению не было, поэтому — вставай.

Встать!!! Вставай, поганый кусок мяса, встать!!! Сдохнешь, когда я разрешу, егерь Штайнер, встааааааать!!!

Кое–как удалось подняться на ноги (порыв ветра посильнее — и свалюсь обратно) — все–таки помощь, не к врагам, а к нам.

Прямо на моих глазах высокорослый шиноби в черном плаще, с длиннющим хвостом золотистых волос, закончил складывать какую–то комбинацию печатей, и плохой парень в черном, уже было добравшийся до края поляны, схватился за голову, упал на землю и принялся по ней кататься. Судя по диким воплям, издаваемым им — приходилось ему несладко. Второго преследовали аж трое шиноби, в схожей экипировке — у всех серые жилеты, и какие–то дурацкие маски с гротескными звериными мордами.

Из меня будто вытащили стержень — ноги подкосились, а на земле так хорошо… Прохладно и мягко. Сознание снова стало уплывать в неведомые дали.

— Наруто!!! — кто–то очень знакомый трясет меня за плечо — Наруто! Открой глаза, пожалуйста! Наруто, что с тобой?!

(Умирааааааю, ты, дура…)

— Ино… Позови кого–нибудь — голос сел, еле хриплю — Мне бы в больницу…

— Как ты себя чувствуешь? — девочка подняла голову — Папа!!! Сюда!!! Не вздумай умирать, Наруто, слышишь? Не вздумай! Мы еще будем гулять с тобой, не молчи!

(***, *** *** ***!!!)

— Отстань от меня, — шепчу уже непослушными губами — Спать хочу…

— Наруто! Нарууу…

Глава 25

Хиаши Хьюга.

— И что говорят у вас в школе? Ты общалась с Ино Яманака, а, дочь? Или, может быть, с молодым Учихой? Ты же навещала его?

Мрачная Хината подняла на отца опухшие от слез глаза и тяжело вздохнула.

— Нет, папа. У нас с Яманака не очень хорошие отношения, да и в академии она появилась только сегодня. И к Саске я не ходила. Зачем мне это? Мы почти не общались. Я навещала сегодня Наруто — девочка всхлипнула — Но он все еще без сознания…

Невеселая Ханаби–младшая обняла сестру, и зарылась лицом в ее густые волосы, что–то успокоительно шепча ей на ушко.

— Хина, возьми, наконец, себя в руки — это мать обеих девочек неслышно подошла к ним, и, ласково провела мягкой ладонью по щеке старшей дочери — Успокойся. Тем, что ты себя изводишь, ты не сможешь помочь Узумаки. Лучшее, что ты сможешь сейчас сделать — это лучше учиться, чтобы помочь Наруто догнать свою группу, когда он, наконец, поправится.

— Как я могу думать об учебе, когда мой единственный друг умирает? — в серебристых глазах Хинаты, казавшихся огромными на фоне ее бледного лица, скопилось целое озеро слез, готовое уже пролиться — Какая учеба? Я должна была быть с ним рядом, и я бы…

— Что, ты бы? — голос матери построжел — Что ты бы смогла сделать? Чем ты смогла бы ему помочь?

— Мама… — девочка все–таки не выдержала, и снова расплакалась — Ну как же так…

— Пойдем, Хина, тебе надо умыться и успокоиться — женщина одной рукой обняла старшую дочь за плечи, положила вторую на спину младшей — и ненавязчиво подтолкнув ее к выходу, обернувшись к мужу попросила — Хиаши, дорогой, я ненадолго?

— Да, конечно — рассеяно ответил тот — Позови ко мне Неджи, будь так добра, и приходи сама, как успокоишь нашу дочь…

Спустя несколько минут в комнату вошел брат Хинаты.

— Вы звали меня, Хиаши — сама?

— Да. Садись. И расскажи–ка мне еще раз, что у вас там произошло с молодым Учихой и Узумаки на занятии по тайдзюцу. Может быть, еще что–то вспомнил?

— Нет, ничего нового, Хиаши–сама. Но я расскажу снова — парень поерзал, устраиваясь на татами поудобнее — Дело было так. Была обычная тренировка, но Майто–сенсей решил проверить наши боевые навыки. Я‑то думал, что он заставит Узумаки снова бежать, как на экзамене, на котором он провалился, но Майто его простил, и вернул в общую группу! — Неджи неодобрительно покачал головой, но, увидев жест рукой собеседника, призывающий продолжать, принялся рассказывать дальше.

— Так вот, пары распределил он сам. Я надеялся попасть в пару к Узумаки, но ему досталась эта бездарная заучка Харуно.

— Дальше.

— Узумаки не делал ничего, он только защищался, Харуно, эта неумеха, била его, как могла… Правда, могла она немного — парень улыбнулся краем губ — Узумаки еле двигался и почти не обращал на нее внимания, он выглядел уставшим, и ему, похоже, лень было что–то делать. Ну, совсем как Шикамару Нара, тот тоже спит все время.