Гоблин MeXXanik – Медведев. Книга 6. Противостояние (страница 46)

Феоктист чуть склонил голову, наблюдая за реакцией.

— Представляете, какой позор упадёт на вашу семью?

Хозяин кабинета замолчал. Взгляд его остался на Губове — спокойный, внимательный, выжидающий. Жрец не торопился, словно уже сказал достаточно и теперь позволял словам сделать своё дело.

Роман Победович молчал. Просто сидел неподвижно, глядя перед собой, и я видел, как в его глазах медленно, почти болезненно, сталкиваются две вещи: упрямая вера в пережитое и сомнение, которое так аккуратно и настойчиво в него вложили.

— А если… — начал он неуверенно.

Но договорить не успел. Феоктист покачал головой, словно предвидел этот вопрос и не считает нужным тратить на него время.

Он неторопливо подошёл к книжной полке и провёл пальцами по корешкам книг, словно выбирал нужную среди множества похожих. Наконец, он достал толстый том. Книга выглядела тяжёлой, солидной, с потёртым переплётом, как и подобает вещам, которые используют не для вида.

— Вот, — сказал он, возвращаясь и протягивая её Губову. — Почитайте.

Жрец чуть наклонился, словно передавал не просто книгу, а аргумент, от которого трудно будет отмахнуться.

— Это фундаментальная работа по психологии. Там подробно описаны случаи, когда люди, пережившие стресс, видели то, чего не существует.

Роман Победович принял том почти машинально. Он растерянно повертел его в руках, будто не совсем понимал, что именно ему сейчас дали — помощь или окончательное опровержение всего, во что он только что так горячо верил.

— Отдохните, — мягко посоветовал Феоктист, садясь в кресло. Откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок, будто разговор уже подходил к своему естественному завершению. — Приведите мысли в порядок.

Жрец говорил спокойно, почти участливо, но за этой мягкостью угадывалась уверенная завершённость, словно он уже принял решение за собеседника и теперь лишь аккуратно подводил его к нему.

— А если желание служить не пройдёт… — продолжил он, чуть склонив голову, — вернётесь ко мне. Поговорим о том, как вы можете помочь храму, общине.

На губах его мелькнула едва заметная снисходительная улыбка.

— Есть много настоящих дел, — добавил он с лёгким нажимом на последнее слово, — которые ждут своих исполнителей.

Хозяин кабинета перевёл взгляд на Губова и, чуть смягчив выражение лица, продолжил уже почти по-отечески:

— Но не забывайте… всё, что вы описываете про старший народ — это всего лишь сказки.

Слова прозвучали так просто и буднично, что на мгновение действительно казалось, будто иначе и быть не может.

Роман Победович сидел, сжимая в руках обе книги — свою и ту, которую только что получил. Пальцы его побелели от напряжения, взгляд метался, не находя опоры. Я видел, как в нём продолжается эта тихая, но упорная борьба.

С одной стороны — авторитетный, уверенный в себе священник, говорящий ровно и убедительно, словно излагающий давно известную истину.

С другой — пережитое им самим. Лес, туман, чужие голоса, слишком яркие, слишком живые образы, чтобы так просто от них отмахнуться.

Губов сглотнул, но ничего не сказал. И в этом молчании было больше, чем в любых возражениях.

Феоктист коротко взглянул на меня. Я едва заметно кивнул. Священник сделал всё именно так, как от него требовалось. Без лишнего нажима, без прямого отрицания, но с той спокойной уверенностью, которая способна заставить человека усомниться в самом очевидном. И сделал он это, надо признать, безупречно.

Речь Феоктиста вышла настолько выверенной и убедительной, что даже я на мгновение поймал себя на странной мысли: а не слишком ли мы уверены в существовании старшего народа.

В дверь постучали. А затем створка отворилась, и в помещение вошел послушник с подносом, на котором исходили паром чашки с отваром.

— А теперь давайте выпьем чаю, — с улыбкой заключил жрец. — Успокоимся, приведем мысли в порядок и поговорим о чём-нибудь более приятном…

Глава 24

Размышления

Феоктист хотел было что-то добавить, но разговор прервал лежавший на столе телефон. Старший жрец нахмурился, взял аппарат, взглянул на экран:

— Прошу меня простить, — с улыбкой произнес он. — Дело срочное, придется ответить.

Я кивнул:

— Понимаю.

Хозяин кабинета взял со стола аппарат и отошел к окну, принимая вызов. Говорил он негромко, но уверенно и не оборачиваясь в нашу сторону.

Губов сидел, погружённый в собственные, явно невеселые мысли. И при виде его я невольно испытал жалость. Потому что директор заповедника выглядел так, будто его аккуратно разобрали на части, но собирать воедино пока не торопились. Вся его прежняя уверенность вдруг резко куда-то испарилась, уступив место тихой растерянности, которая не требовала слов.

Роман Победович сидел молча, держа в руках чашку с отваром, но даже не подносил её к губам. Просто смотрел в стену, думая о чем-то своем. О том, чем не торопился делиться с окружающими. Пальцы несостоявшегося проповедника обхватывали тёплую фарфоровую поверхность скорее по привычке, чем из желания согреться или утолить жажду.

Отвар медленно остывал. Над чашкой поднимался лёгкий пар, в котором смешивались запахи трав и ягод. Ароматы были мягкие, успокаивающие, совсем не подходящие к тому внутреннему беспорядку, который сейчас царил в его голове.

— Остынет ведь, — глянув на него исподлобья, негромко заметил Морозов. Воевода произнес это не из заботы к Губову, а скорее чтобы поддержать разговор и нарушить эту повисшую в комнате гнетущую тишину.

Директор заповедника вздрогнул, словно вырвавшись из морока. Моргнул, будто только сейчас вспомнил, где находится, и растерянно взглянул на нас. Хрипло переспросил:

— Что?

— Отвар, — пояснил воевода. — Остынет ведь, пока вы мысли в голове гонять будете. А горячим он вкуснее. Да и для нервов полезнее. Вам сейчас самое то, после такого-то разговора.

Роман Победович посмотрел на чашку, потом на Морозова, затем снова на посуду, которую держал в ладонях.

— А… да, — произнёс он неуверенно и всё-таки сделал небольшой глоток, будто проверяя, не изменился ли вкус вместе с его взглядами на мир. Судя по выражению лица, он вряд ли понял, что выпил.

— Неплохо, — добавил несостоявшийся проповедник чуть тише, скорее для себя.

Я покосился на него и спросил без лишней деликатности.

— Как вы?

Он на секунду задумался:

— Честно? — уточнил мужчина и продолжил после моего кивка. — Мне кажется, меня только что лишили смысла жизни. Но сделали сие так деликатно, что я даже не знаю, как на это реагировать.

Роман сказал это без трагедии, но искренне.

Морозов тихо хмыкнул.

— Не переживайте, — произнёс он. — В Северске вы быстро найдете

— Что именно? — не понял Губов.

— Новый смысл, — коротко ответил воевода. — Это очень интересный край, уж поверьте мне.

Роман Победович опять уставился в чашку. Осторожно покрутил её в руках, отрешенно наблюдая, как на поверхности настоявшегося отвара плавает крохотный лепесток какого-то цветка.

— А если мастер Феоктист прав?.. — тихо произнёс он после паузы. — Если всё это действительно…

Мужчина не договорил.

Я смотрел на него, не спеша отвечать. Потому что именно в этот момент было важно не сказать лишнего. А Победович тем временем снова поднёс чашку к губам и сделал ещё один глоток. И уже не так неуверенно, как прежде. Будто пытался зацепиться хотя бы за что-то понятное и привычное. Что связывало его с этим миром. Даже если это всего лишь тёплый отвар с запахом лесных трав.

Старший жрец тем временем убрал телефон и неторопливо вернулся в кресло. Откинулся на спинку и с интересом взглянул на нас. Он держался спокойно, даже немного расслабленно, словно разговор не требовал продолжения и всё встало на свои места. На тонких губах старшего жреца играла лёгкая, довольная улыбка. Такая обычно появляется у человека, уверенного, что он сделал всё правильно и в нужной мере.

Мне даже показалось, что от него будто исходит какое-то мягкое сияние. Я невольно прищурился, пытаясь понять, не играет ли со мной свет из окна. Но нет, это было не более чем впечатление. Хотя, признаться, очень убедительное.

Жрец оказался по-настоящему силён в ораторском искусстве.

Он не спорил, не давил, не пытался сломать, а просто аккуратно, слой за слоем, подтачивал уверенность Губова, пока та не начала рассыпаться словно сама собой. И сделал это так естественно, будто иначе и быть не могло.

И наблюдая за результатом работы старшего жреца, я вдруг поймал себя на том, что испытываю к нему искреннюю глубокую благодарность.

— Умеете вы убеждать, мастер, — произнёс я негромко, чуть склонив голову так, чтобы в этом жесте чувствовалось уважение.

Феоктист посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.

— Я лишь помогаю людям разобраться в себе, — ответил он с той самой спокойной скромностью, за которой обычно скрывается немалый опыт.

— Очень своевременно помогаете, — добавил я, не скрывая иронии.