Гоблин MeXXanik – Медведев. Книга 6. Противостояние (страница 45)

Губов не заставил себя ждать. Он вскочил с кресла так резко, что ножки скрипнули по полу, и выпрямился во весь рост, прижимая книгу к груди с тем пылом, с каким обычно держат знамя.

— Это моя миссия! — выпалил он. — Я должен нести слово Всевышнего!

В голосе его звучала такая уверенность, что на мгновение могло показаться, будто перед нами действительно человек, избранный для великого дела, а не вчерашний столичный чиновник, слегка потерявший почву под ногами.

Феоктист поднял руку. Жест был мягким, почти ленивым, но в нём чувствовалась такая спокойная власть, что Губов замер на полуслове.

— Присядьте, Роман Победович, — мягко произнёс жрец. — Присядьте.

Он даже не повысил голос, но возражать ему не пришло бы в голову никому.

Губов на секунду замялся, словно ему не хотелось отказываться от своего порыва, но затем всё же кивнул и неохотно опустился обратно в кресло. Он сел прямо, чуть напряжённо, будто был готов вскочить снова в любую минуту, если разговор примет нужный оборот.

Феоктист же, наоборот, поднялся. Неторопливо прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и остановился у окна. Некоторое время он молча смотрел вниз, на город, раскинувшийся под храмом, словно пытался найти в этой привычной картине ответ на услышанное.

И лишь потом слегка повернул голову, давая понять, что разговор ещё только начинается.

— Скажите мне, — негромко произнёс он, не оборачиваясь, — про какой именно старший народ вы говорите?

Жрец по-прежнему смотрел в окно, будто вопрос этот был задан не столько Губову, сколько самому себе. Голос его звучал спокойно, почти рассеянно, но в этой мягкости чувствовалась намеренная точность.

— Как… как про какой? — растерянно произнёс Губов.

Он подался вперёд, словно не сразу понял, что от него хотят.

— Про лесной! Про леших, домовых, водяных…

Директор заповедника начал перечислять поспешно, сбиваясь, как ученик, которого неожиданно попросили повторить очевидное.

Феоктист медленно обернулся. Посмотрел на него внимательно, чуть прищурившись, и в этом взгляде уже не было прежней доброжелательной мягкости. На смену ей пришла спокойная, выверенная строгость.

— Вы уверены, что они существуют? — уточнил он ровным голосом. — Или, может быть, это просто ваше воображение так разыгралось?

Хозяин кабинета сделал короткую паузу, не отрывая взгляда от Губова.

— А может быть… вы злоупотребляли хмелем?

Вопрос прозвучал настолько спокойно и естественно, что на мгновение повисла тишина. Роман Победович опешил. Он растерянно моргнул, словно не сразу понял, что именно услышал, и на секунду утратил всю свою прежнюю уверенность.

— Но… но я же встретился с ними! — заговорил он торопливо. — Я видел! Это было реально! Я…

Феоктист поднял руку. Жест был не допускающим возражений.

— Роман Победович, — произнёс он спокойно, — послушайте меня внимательно.

Губов замолчал и даже дышал через раз.

— Никакого старшего народа не существует, — тем же ровным тоном продолжил Феоктист.

Жрец говорил без нажима, но каждое слово ложилось чётко, будто было заранее выверено.

— В писании Высшего нет ничего про каких-то леших и водяных. Только про людей.

Он слегка наклонил голову, глядя на Губова так, будто давал ему возможность самому сделать вывод.

И в этом спокойствии было больше давления, чем в любом резком слове.

В комнате повисла гробовая тишина.

Губов застыл с приоткрытым ртом, словно не сразу понял, что именно услышал. Его пальцы всё ещё сжимали книгу, но теперь в этом жесте не было прежней уверенности, а лишь растерянность и какая-то неловкая, почти детская беспомощность.

— Что вы говорите?.. — наконец выдавил он. — Но я же…

Роман Победович запнулся, будто слова вдруг перестали складываться в привычную, стройную картину. Феоктист не спешил ему помогать.

— Вы пережили сильнейший стресс, — спокойно продолжил он, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном. — Приехали в незнакомое место, столкнулись с трудностями обустройства… возможно, заблудились в лесу…

Он говорил ровно, почти участливо, но в этой участливости чувствовалась холодная отстранённость человека, который уже принял решение за собеседника.

— Я не заблудился! — возмутился Губов, резко выпрямившись. — Я встретил…

— Галлюцинации, — твёрдо произнёс священник.

Слово прозвучало чётко, как приговор.

— Вызванные страхом, усталостью, стрессом, — добавил он с той же невозмутимостью. — Человеческий разум способен на многое, находясь в экстремальной ситуации. И может рисовать самые яркие картины.

Хозяин кабинета чуть склонил голову, внимательно наблюдая за реакцией Губова, и в этом взгляде мелькнула едва заметная тень иронии, словно он прекрасно понимал, насколько болезненно звучат его слова, и именно этого и добивался.

Губов смотрел на него потрясённо.

Вся его прежняя уверенность рассыпалась на глазах, и теперь он выглядел человеком, у которого прямо из рук вырвали опору, оставив стоять на пустом месте.

— Но… сон… — тихо произнёс он, будто цепляясь за последнюю возможность доказать самому себе, что всё происходящее имело смысл.

— Сон — это просто сон, — отрезал Феоктист.

Жрец даже не дал ему договорить, и в его голосе на этот раз прозвучала лёгкая усталость, будто подобные беседы были для него делом привычным.

— Продолжение ваших ежедневных переживаний. Ничего более.

Слова его повисли в воздухе. И на этот раз тишина стала ещё плотнее.

Я сидел, внимательно наблюдая за происходящим, не вмешиваясь и не пытаясь как-то смягчить ход разговора. Феоктист действовал именно так, как я и рассчитывал. Спокойно, методично, без лишнего нажима, но с той точной дозой настойчивости, которая постепенно размывает даже самые крепкие убеждения. Он не спорил с Губовым напрямую, не опровергал его слова резко, а будто аккуратно подменял основу, на которой те держались, оставляя собеседника самому догадываться, что что-то пошло не так.

— Послушайте, Роман Победович, — продолжил священник уже мягче.

Он чуть подался вперёд, голос его стал почти участливым, словно теперь перед ним сидел не восторженный новоявленный проповедник, а человек, нуждающийся в поддержке.

— Я понимаю ваше искреннее желание служить Всевышнему. Это похвально, — он осенил себя священным знаком. — Но нужно отличать истинное знамение от… — Феоктист чуть замедлился, подбирая выражение с той самой аккуратной деликатностью, за которой легко угадывалась холодная точность, — от последствий нервного потрясения.

Роман Победович сжал губы. Он смотрел на жреца уже иначе: не с прежним восторгом, а с нарастающей тревогой.

— Вы говорите, что я сошёл с ума, — тихо произнёс он.

В голосе его прозвучала обида. Та самая, которая появляется, когда человек ещё не готов отказаться от своей правоты, но уже чувствует, как она начинает трещать.

Феоктист неспешно покачал головой.

— Нет. Я говорю, что вы пережили серьёзные испытания, — он произнес это мягко, почти заботливо, но в его словах не было сомнения. — И ваш разум пытается осмыслить произошедшее доступными ему методами.

Феоктист чуть склонил голову, внимательно наблюдая за Губовым.

— Вы верующий человек. И интерпретируете происходящее через призму веры, — Он сделал короткую паузу и добавил уже тише, — Это естественно.

И в этом спокойствии было куда больше влияния, чем в любом споре.

Он наклонился вперёд, чуть опершись ладонями о стол, и голос его стал ощутимо весомее.

— Но поверьте мне… — произнёс Феоктист, глядя прямо на Губова. — Никакого сверх… старшего народа не существует.

Он сделал едва заметную паузу, будто намеренно поправил себя, позволяя слову прозвучать именно так, как нужно.

— Есть только леса, звери, птицы. Всё остальное ваше воображение придумало под влиянием переживаний.

Он говорил спокойно, без нажима, но каждое слово ложилось точно, как выверенный удар.

— И если вы будете про это всем рассказывать… — продолжил он мягче, — вас вполне могут упрятать в дом скудоумия.