Гоблин MeXXanik – Медведев. Книга 6. Противостояние (страница 27)

— Значит, ты уверена, что Роман не уедет в столицу? Даже после всего, что с ним произошло? — спросил я, хотя сам не до конца верил в такую стойкость Победовича.

— Мне думается, что он воспользуется шансом остаться, — Марина кивнула.

Некоторое время мы молчали. Вечер сгущался вокруг, воздух становился плотнее, и казалось, что все не озвученные мысли тоже собираются рядом в тени под крышей.

— Ты тоже не хочешь домой, верно? — мягко уточнил я.

Слова едва сорвались с губ, как сестра окаменела. Как будто я коснулся чего-то, о чем она сама боялась думать. Плечи её напряглись, пальцы крепче вцепились в край пледа.

— Я не спрашивал тебя ни о чём, — продолжил я осторожно, — потому что хотел, чтобы ты сама решила, когда надо открыться.

— Мне нечего открывать, — она попыталась улыбнуться, но вышло у нее скверно.

— Точно? — я сделал шаг ближе и собрался взять её за руку, но Марина ловко увернулась, будто это прикосновение могло вытащить наружу то, что она всеми силами удерживала внутри. Пальцы её дрогнули, и она нервно пригладила волосы.

— Милая, я ведь тебе не враг. — Я говорил тихо. — Ты можешь рассказать мне обо всём.

— Не о чем… — раздражённо отмахнулась она, как всегда, когда не хотела показывать, насколько уязвима. — Не понимаю, о чём ты.

Я выдохнул и опустил взгляд на перила, чувствуя, как между нами натянулась тонкая, почти невидимая струна, которую легко порвать неосторожным словом.

— Я не звонил отцу, — тихо сообщил я.

Марина вздрогнула так, будто её ударили в грудь. Сестра бросила на меня быстрый, испуганный взгляд. и гулко сглотнула, будто в горле у неё вдруг образовался комок, мешающий дышать.

— Но ты и так это знаешь, — продолжил я тихо. — Знаешь, что мы с ним не так близки, чтобы общаться. И, сдаётся мне, ты приехала сюда не для того, чтобы отдохнуть. Ты здесь прячешься. Верно?

Марина резко мотнула головой, как делают не для того, чтобы отрицать, а чтобы убедить самого себя, что собеседник ошибается. Она отступила от меня на шаг и прошлась вдоль перил. Будто искала в движении слова, которых никак не могла подобрать.

Ветер тронул её волосы, выдернул прядь из-за уха, но она не заметила этого. Остановилась, постояла секунду, а потом обернулась. Её потемневший взгляд полоснул меня как нож. И в нем было так много боли, что я невольно отшатнулся.

— Ты никогда не сможешь меня понять, — выдохнула сестра охрипшим голосом.

— Но позволь мне попробовать, — спокойно возразил я.

Она на мгновение застыла, будто размышляя, стоит ли дальше говорить, или лучше снова закрыться.

— Ты считаешь, что у тебя с папенькой не самые тёплые отношения, — произнесла она медленно. — Наверняка уверен, что у меня с ним всё хорошо?

Она вопросительно вскинула бровь, но эта бравада держалась на честном слове.

— Признаюсь, я и вправду так считаю, — признал я искренне. — Я ошибаюсь, верно?

Марина устало, без тени веселья усмехнулась и покачала головой. Казалось, что она услышалa не мой вопрос, а ответ, который давно боялась произнести вслух.

— Ему нелегко любить тебя, Коля, — сказала Марина негромко. — Потому что ты слишком похож на него самого. Быть может, ты не замечал этого, но вы во многом поступаете одинаково. И то, как ты сегодня остановил меня, когда я хотела пожалеть Гаврилу…

— Так было нужно, — тихо пояснил я.

Она качнула головой, словно это «нужно» только подтвердило её вывод.

— И ты знаешь, как надо и как не надо поступать, — горько добавила Марина. — Прямо как наш папенька. Он тоже уверен, что всегда прав. И чужое мнение его не особенно волнует.

Я не стал отвечать. Чувствовал: любое неверное слово и она закроется, как дверь при сквозняке. Поэтому просто ждал, когда она продолжит или уйдет.

Марина обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри тепло. Плед мягко сдвинулся у неё на плечах, но она не заметила. Просто стояла неподвижно, прислушиваясь к себе. Но все же заговорила.

— Мне всегда казалось, что меня он любит не меньше. Может, даже чуть больше, чем тебя, — её голос стал тише, задумчивей. — Потому что я похожа на маму. И еще я не доставляла ему неприятностей.

Она едва заметно безрадостно усмехнулась.

— По сравнению с тобой я была удобным ребёнком. Папенька даже гордился моими успехами. Когда я получила стипендию. И после моего первого официального выхода в свет.

Марина опустила глаза, будто воспоминания были для неё тяжелей, чем она хотела признать. И в этот момент она выглядела не как взрослая девушка, уверенная в себе, а как девочка, которая много лет старалась заслужить любовь и вдруг обнаружила, что платила за неё слишком высокую цену.

Она упрямо отводила взгляд, будто сама боялась увидеть в моих глазах осуждение за произнесённое. И в эту минуту Марина была не той, кого я привык видеть рядом много лет. Передо мной стояла почти незнакомка — растерянная и хрупкая.

— Мне казалось, что он достаточно прогрессивный, — произнесла она негромко, словно проверяла, не сорвётся ли голос. — Даже несмотря на его взгляды и вкусы… я была уверена, что он не станет относиться ко мне так…

Сестра запнулась. Губы дрогнули.

— … относиться ко мне как к вещи. Будто я вовсе не человек.

— О чём ты? — я похолодел, чувствуя, как за ребрами сжимается тугой узел, как сердце начинает учащенно биться.

Марина плотнее запахнула на груди плед, будто это могло защитить её от воспоминаний.

— Накануне моего приезда он вызвал меня к себе, — заговорила она ровно, но дрожащие пальцы выдавали напряжение. — Разговор завел сухо, будто говорил о чём-то незначительном. Сначала… как бы между делом спросил, говорили ли мы с тобой в последнее время. И знаю ли я, как у тебя дела.

Она коротко, почти беззвучно хмыкнула.

— Конечно, я понимала, что вы не общаетесь. Но всё равно… было неприятно осознавать, что он даже не пытался поддержать тебя на новом месте.

Её голос стал тише, мягче, как будто каждое слово резало изнутри.

— В тот момент я впервые подумала, что он вовсе не интересуется нами так, как мы привыкли считать. Не видит в нас живых людей. Только удобство. Статус. Функции.

Марина дрогнула от неприглядной правды, наконец вырвавшейся наружу.

Мне на мгновение показалось, что только Марина могла беспокоиться о другом человеке, когда неприятности случились с ней самой. Эта её черта: думать обо всех, кроме себя вдруг кольнула меня сильнее любых слов.

Но я удержался от желания подойти ближе и обнять её. Она ещё не договорила, и я боялся перебить, разрушить хрупкое равновесие, на котором держалась её откровенность.

— Я сказала правду, — продолжила она, глядя куда-то в сторону, будто там, в темноте сада, было легче прятать боль. — Что мы просто обменивались впечатлениями, но ничем конкретным ты со мной не делился. Еще я отчего-то слукавила и упомянула, что твой медвежий угол делает тебя хмурым и неразговорчивым. Он, как обычно, попытался сделать вид, что его всё это не особенно интересует. Хотя я заметила разочарование на его лице.

Она сжала пальцы в кулак, плед чуть сморщился у неё на плечах.

— А потом он сказал, что мне стоит готовиться к переезду.

— Что? — вырвалось у меня прежде чем я успел сдержаться.

Марина откашлялась, будто подавилась осколком стекла. Но потом все же сдавленно продолжила:

— Отец решил заключить выгодный союз со своим давним знакомым. И я должна стать залогом его намерений.

— Не говори мне, что отец решил выдать тебя замуж, — просипел я, чувствуя, как в груди поднимается ледяная злость.

— Он сделал это, — шёпотом подтвердила Марина. — Он… продал меня. Пообещал отдать человеку, словно я зонт или…

Голос её сорвался. Плечи опустились.

— Мерзавец, — выдохнул я.

— Я пыталась поговорить с ним, — горячо уверила она. — Надеялась, что смогу убедить передумать. Что он опомнится и не станет заставлять меня…

Представив, как сестра отчаянно надеялась заставить отца изменить его решение, я едва сдержался, чтобы не выругаться. Конечно, он не стал прислушиваться к ее словам. Даже на секунду не принял ее возражения всерьез. Словно въявь, я увидел в своем воображении, как отец сидит за рабочим столом, сложив на груди руки, как смотрит на всполошенную новостями Марину и в его глазах нет ничего кроме холода и скуки. И, быть может, разочарования, которым он награждал каждую нашу попытку проявить характер.

— Я не верила, что он способен на такую жестокость, — продолжила сестра. — Сказала, что мама бы ни за что не согласилась бы с таким решением. Она бы не позволила… — девушка задохнулась от возмущения и боли, но все же едва слышно закончила, — она никогда бы не позволила так поступить со мной.

Я больше не думал ни о границах, ни о её нежелании показывать слабость. Шагнул к ней, преодолевая собственную ярость и бесполезные попытки быть осторожным.

Сгрёб её в охапку и прижал к себе. Сделал это крепко, без оглядки, так, чтобы она наконец перестала стоять одна против всего мира.

Марина сначала застыла, будто не верила, что имеет право на эту поддержку. А потом тихо, почти неслышно выдохнула, и я понял, что поступил правильно.

Затем пальцы её судорожно сжали мои плечи, крепко, почти болезненно, как хватаются за спасительный край. Она уткнулась лицом мне в грудь, и в тёплой ткани пледа её тихий, сдавленный всхлип разорвал тишину так пронзительно, что у меня внутри всё сжалось.