Гоблин MeXXanik – Медведев. Книга 6. Противостояние (страница 24)

— Вы напрасно думаете, что виноваты в неприятностях вашего начальника, — продолжил домовой обстоятельностью, которая была ему свойственна. Он говорил неторопливо, веско, будто каждое слово ставил на полку. — То, что он по скудоумию своему ляпнул, сорвалось по ветру и донеслось ровно до тех ушей, до которых и должно было дойти. И будь вы рядом, да ещё поддержи вы его, то непременно понесли бы наказание вместе с ним. В Северске так заведено: глупость имеет свои последствия.

Он покачал головой, глядя строго, но при этом как-то по-доброму, по-стариковски.

— А вы поступили, как и положено порядочному человеку. Поверьте, таких у нас, — он вздохнул, — не так много, как хотелось бы. И каждый из них у старшего народа на особом счету. Таким тут живётся хорошо. Не легко, — старик усмехнулся, блеснув глазами, — этого не ждите. Но плохо вам точно не будет.

Я кивнул, раздумывая над его словами, а Никифор, переведя дух, продолжил с прежней степенностью:

— Что же до вашего Губова, то напрасно вы на нём крест ставите. Он хоть и балбес, но всё же не злобный. Я за ним наблюдал. Видел, как он окошко отворил, чтобы залетевшую бабочку наружу выпустить. Может, для вас это ерунда, а для меня знак. Знак, что не всё для него потеряно.

Домовой почесал переносицу, затем тряхнул головой:

— Пусть в лес ему ход заказан. И, скорее всего, навсегда. Но в Северске много других мест, где ваш Победович может приложить свою руку.

— И дурную голову, — добавил я.

Никифор весело фыркнул:

— И ее тоже. Нам такие иногда нужны, чтобы потом другим было наглядно видно, как делать не надо. Но вы за него не бойтесь. Жив останется. А там, глядишь, и ум прибавится. В городе у нас такое случалось.

— Главное, чтобы не натворил чего похуже, — скривился я, чувствуя, как поднимается беспокойство за Губова.

— У него ещё есть много возможностей накликать на себя беду, — не стал спорить домовой. — Но у каждого из нас свой путь. Ежели бы Губов не совершил ошибки, всё могло пойти по-иному. А теперь всё будет так, как должно.

В комнате повисла тишина. Все присутствующие внимательно посмотрели на старика, словно пытались разгадать скрытый смысл его слов. Казалось, ещё мгновение, и кто-то непременно задаст вопрос. Но Никифор вдруг всплеснул руками.

— Совсем вы меня заболтали! — укоризненно воскликнул он, поднимая брови. — А ведь у нас ужин стынет. Хорошо хоть, что таиться не приходится. Всё равно здесь все свои.

С этими словами он крутанулся вокруг себя так стремительно, что половицы под ногами скрипнули. Воздух дрогнул, и на столе в тот же миг оказались блюда: дымящаяся похлёбка в глиняной миске, румяные пирожки, запечённое мясо с травами, и даже маленькая корзинка с горячими булочками, укрытыми чистым полотенцем.

Запах распространился мгновенно: густой, домашний, тёплый. От него внутри у каждого стало светлее, спокойнее.

Даже я, привыкший жить бок о бок с удивительным существом, непроизвольно раскрыл рот.

Гаврила замер словно статуя, глядя на явившийся ужин широко распахнутыми глазами.

— Вы… — просипел он хриплым, почти сорванным голосом и осёкся, так и не найдя слов.

— Я, — весомо подтвердил домовой, словно представлялся перед высочайшей комиссией. После чего развернулся и неторопливо направился прочь, сохраняя вид главнокомандующего, который только что совершил стратегически важный манёвр.

Дверь мягко скрипнула за его спиной.

— Что тут у вас происходит? — раздалось от порога, и в столовую вошёл воевода.

— Я всё знаю, — с облегчением улыбнулся Гаврила, будто появление Морозова означало, что теперь можно дышать свободнее.

— Сомневаюсь, — по-доброму ухмыльнулся воевода. — Никто не знает всего.

— Я про северские чудеса, — пояснил парень и осторожно сел за стол, следя, чтобы случайно не задеть Мурзика, который в этот момент усердно приглаживал хвост.

Владимир Васильевич, в отличие от гостей, вовсе не стал восторженно разглядывать крылатого бельчонка. Он, как человек бывалый, привыкший к разнообразию местной живности, лишь щёлкнул пальцами, привлекая внимание Мурзика. Тот замер, обернулся, уши его ожили, дрогнули.

— А что я принёс для пушистого красавца? — заговорщически протянул воевода и сунул ладонь в карман.

Мурзик откликнулся мгновенно. Так быстро, что даже воздух будто не успел отреагировать. Он взвился на плечо воеводы и ловко спустился по его руке, словно по знакомой дороге, и тут же сунул мордочку в карман.

Раздалось радостное звонкое стрекотание, будто бельчонок объявил, что мир вновь обрёл смысл. Через секунду он вытащил наружу крупный, блестящий, будто специально отполированный орех. Бельчонок буквально засветился от счастья. А потом стремглав рванул прочь со своей добычей.

Морозов довольно присел за стол и, бросив взгляд в сторону, где исчез хвостатый охотник за орехами, усмехнулся:

— Как ребёнок перед праздником. Только праздник у него каждый день. Он ведь и не знает, что орех мускатный, — негромко засмеялся Морозов, откидываясь на спинку стула.

— Но… — возмутилась Марина, округлив глаза. — Он же не сможет его съесть!

— Он всё равно его есть не станет, — легко отмахнулся воевода, будто речь шла о давно решённом вопросе. — Он у нас сытый, но запасливый. Я этот орех ему уже раз сто дарю. Потом Никифор находит его заначку то в старой шапке, то в мешочке с травами, и отдаёт мне обратно.

Марина нахмурилась, губы тронула почти детская обида:

— Это несправедливо.

Владимир Васильевич заговорил терпеливо и мягко:

— В ином случае каждый уголок тут был бы забит гостинцами для белки.

Он наклонился вперёд, сложив руки на столе.

— Вы не представляете, насколько быстро Мурзик превращает дом в склад. Вот чуть только начнёшь его баловать и всё: зёрнышко здесь, орех там, сухофрукт под подушкой у князя. Никифор потом неделю ворчит и ходит с веником.

Марина рассмеялась, хотя всё ещё пыталась удержать на лице выражение уязвлённой справедливости.

— Так что, — продолжил Морозов, — тут и пушистый доволен, и домовой.

Он развёл руками. — Баланс в природе. Северский. Налаженный годами.

И в эту минуту даже я понял: у воеводы свой особый талант не только к защите и управлению людьми, но и к тонкой науке сосуществования с существами, у которых крылья, восемь тайников и характер, куда сложнее человеческого.

Мне вдруг пришла неожиданная мысль: может, и не стоит выспрашивать его о прошлом. Есть вещи, которые человек носит в себе так долго, что они становятся частью кожи, как те шрамы, что украшали торс воеводы под рубашкой, или как та редкая свинцовая тяжесть, что порой проступала в его взгляде, когда он застывал, будто слушал эхо событий из давних времён.

Каждый имеет право на свои тайны. На воспоминания, которым не нужно искать места в настоящем. На боль, которую не хотят испытывать вновь. И, возможно, я не должен вытаскивать наружу то, что Морозов однажды решил оставить за порогом своей жизни.

Слова Иволгина всё ещё жгли меня изнутри. И делали это медленно, упрямо, как уголёк, затерявшийся среди золы. Но я подумал, что, пожалуй, пусть они перегорят во мне сами, станут пеплом, который ветер раскидает в стороны. Лучше уж я так и не узнаю правды, чем невольно отниму у воеводы то хрупкое равновесие, которое он сумел обрести.

Я оставлю его прошлое при нём. А себе оставлю то, что есть сейчас — спокойствие рядом с ним, уверенность в его силе и ощущение, что мир вокруг нас держится крепче, когда он рядом.

Глава 13

Туманный гость

Ужин прошёл за неспешной беседой, в которую я сознательно не вмешивался. Просто сидел чуть в стороне, позволяя разговору течь своим чередом, и с интересом слушал, как воевода рассказывает свои байки. Он делал это с серьёзным видом и едва заметной усмешкой в уголках губ. Девушки отвечали ему иронично, но без злобы. В этих перепалках не чувствовалось соперничества.

Я предпочёл молчать. Не потому, что мне было нечего сказать, а потому что иногда полезнее слушать. Гаврила, словно угадав моё настроение, последовал моему примеру и тоже не вмешивался в разговор. Он сидел спокойно, внимательно наблюдая за каждым, будто старался запомнить интонации, жесты, порядок слов. Несколько раз я ловил на себе его взгляд: открытый, сосредоточенный, без тени прежней растерянности. Он не отводил глаз, как в первые дни, и в этом было что-то новое, уверенное. Словно бы учился у меня, как следует себя вести. И невольно подумал о том, как быстро Дроздов изменился с момента своего первого появления в Северске. Тогда в нём было больше тревоги, чем понимания, больше поспешности, чем осмысленности. Теперь же в нем проявлялась собранность и желание быть частью происходящего. Оставалось лишь удивляться тому, как быстро этот город меняет людей.

И, размышляя об этом, я поймал себя на мысли, что, вероятно, и сам стал здесь другим. Просто не понял, когда именно это произошло. Возможно, изменения приходят не шумно, а тихо. Сначала едва заметно, а потом вдруг понимаешь, что мир вокруг уже не тот, что был раньше. И ты в нем стал совсем другим.

Ужин вышел вкусным. Никифор в очередной раз доказал, что превзойти его в кулинарных талантах попросту невозможно. Всё было приготовлено со вкусом, который не измеряется ни рецептами, ни количеством специй. Похлёбка согревала изнутри, пироги исчезали быстрее, чем успевали остыть, а в столовой витал уют, рожденный не только от тепла очага, но и от заботливых рук.