Глория Голд – Возвращение Таксидермиста (страница 3)

Но когда «Волга» резко затормозила у служебного входа в депо, и Громов, выходя, вдохнул холодный утренний воздух, его накрыло. Не запах. Ощущение. Та самая плотная, липкая атмосфера места, где не просто совершили преступление, а устроили представление. Она витала здесь, несмотря на милицейское оцепление, на суету оперативников. Как шлейф духов зла.

Его встретил Семенов. За пять лет он растолстел, лицо обрюзгло, но глаза сейчас были такими же выгоревшими и испуганными, как в ту ночь в кинотеатре.

– Андрей, – кивнул он, избегая прямого взгляда. – Пошли. Там… лучше один раз увидеть.

Они спустились по узкой служебной лестнице в тоннель. Жёлтый свет аварийных фонарей бросал длинные, уродливые тени. Гул вентиляции казался приглушённым, подавленным, будто само пространство затаило дыхание. Чем ближе они подходили к нише, тем сильнее становился тот самый сладковато-медицинский запах. У Громова свело желудок. Он узнал его. Не по памяти, а всем телом. Это был запах мастерской на ВДНХ. Запах его личного ада.

И вот она – ниша. За белым шнуром оцепления, за спинами замерших в почтительном ужасе оперативников.

Громов остановился в трёх шагах. Он смотрел не на детали – на чучело, на куклу, на газету. Он смотрел на композицию в целом. И его охватило странное, двойственное чувство. С одной стороны – леденящий душу ужас узнавания. Стиль. Скурпулёзность. Эта безупречная, театральная выверенность. Та самая «режиссура», о которой он когда-то читал в заключениях психиатров. Это была не копия. Это был почерк.

Но было и другое. Что-то… вторичное. Как будто слишком старательное. Слишком буквальное. Идеальный круг из извести – у Антона были более изящные, многослойные решения. Газета на лице – это был крик, плакат. Антон предпочитал намёк, многослойность, игру. Здесь же была прямая, грубая цитата. Как если бы очень талантливый, но не гениальный ученик старательно повторил приём учителя.

«Подражатель», – пронеслось в голове Громова, и это принесло минутное, слабое облегчение. Но тут же накатила новая волна холода. Подражатель, знающий такие детали? Знающий про керосиновые лампы? Про формальдегидный запах как часть «атмосферы»? Это был не просто фанат-одиночка. Это был кто-то, кто имел доступ к информации. К архивам дела. К свидетельствам. К… самому источнику?

– Никаких следов? – Громов обернулся к Семенову, и его собственный голос показался ему чужим, глухим.

– Ничего внятного. Тоннель ежедневно проходят десятки людей в спецовках. Пыль, грязь. На самих фигурах – перчатки, скорее всего. Работал аккуратно. Профессионал.

– Кто обнаружил?

– Электромеханик Петрович. В шоке. Уже даёт показания, но вряд ли что-то видел. Говорит, запах появился ещё днём.

– Значит, устанавливали ночью, когда движение поездов минимально, – механически констатировал Громов. – Или у него был доступ к служебному графику. Или… он здесь работает.

Он сделал шаг вперёд, переступил через шнур. Оперативники расступились. Запах ударил в полную силу. Громов подошёл вплотную к кругу из извести, но не пересёк его. Он смотрел на газетное лицо. Заголовок кричал ему о победе, которая теперь выглядела насмешкой.

– Вечное заточение, – тихо прочёл он вслух. – Ирония. Или намёк.

– Намёк на что? – спросил Семенов.

– На то, что заточение не сработало, – без интонации ответил Громов. – «Я здесь. Я всё ещё здесь». Или… «Он всё ещё здесь».

Он обернулся, окинул взглядом тоннель. Его взгляд упал на нарисованные на стене тени-зрители. И вдруг он понял. Это не просто тени. Это силуэты, скопированные с фотографий из зала суда. Там, на третьем ряду, была узнаваемая фигура в шляпе – репортёрша из «Московского комсомольца». Рядом – сутулый силуэт отца одной из жертв. Таксидермист не просто воссоздавал свой стиль. Он воссоздавал конкретный момент. Суд. Свой триумф и своё поражение. Он устраивал спектакль-напоминание. Или спектакль-месть.

– Нужно запросить все архивы по делу Воронцова, – сказал Громов, уже отходя от ниши. Ему физически не хватало воздуха. – Всех, кто имел к ним доступ: следователей, архивариусов, студентов, писавших диссертации. И… всех, кто посещал его в «Покровской». Врачей, санитаров.

– Андрей, ты думаешь, кто-то из своих? – Семенов понизил голос.

– Я думаю, что эта штука сделана не снаружи, – Громов ткнул пальцем в сторону композиции. – Она сделана изнутри. Из знания. Тот, кто это сделал, знал не то, что все читали в газетах. Он знал детали, которые знали только мы… и Он.

Он снова посмотрел на газетное лицо. И ему показалось, что под смятыми слоями бумаги, прямо в центре, где должен быть рот, кто-то прорезал маленькую, аккуратную дырочку. Как будто для дыхания. Или как будто тот, кто внутри, тихо смеялся.

В тот же день, за сотню километров от Москвы, в кабинете начальника медицинской части «Покровской-Специальной» стояла тяжёлая, гнетущая тишина. Доктор Светлов смотрел на молодого коллегу, Артёма Климова, с выражением глубокой усталости и подозрения.

– Повтори, – попросил Светлов без эмоций.

– Я прошу разрешения на серию нестандартных сеансов с пациентом Воронцовым А.В., – чётко, как на защите диссертации, повторил Артём. Внутри всё дрожало, но голос не подвёл. – В рамках моей исследовательской работы. Невербальная коммуникация через тактильные и визуальные стимулы. Цель – попытка выявления остаточной когнитивной активности, выхода из кататонического ступора.

– Через «тактильные стимулы»? – Светлов снял очки и принялся протирать их галстуком. – Ты хочешь его трогать? Водить его за ручку? Климов, ты в своём уме? Это не пациент, это особо опасный объект. Тут протокол, а не площадка для твоих экспериментов.

– Но текущий протокол ведёт лишь к дальнейшей деградации! – в голосе Артёма прорвалась страсть. – Мы не лечим, мы консервируем. Я наблюдал микрореакции. Еле уловимые изменения в мимике, движение пальцев…

– Галлюцинации на почве профессионального выгорания, – мрачно констатировал Светлов. – Послушай, парень. Я тебя понимаю. Молодой, хочешь подвиг. Но этот… этот человек – не поле для подвигов. Он чёрная дыра. Он высосет из тебя всё, а сам не изменится ни на йоту. Ты читал его дело? Ты понимаешь, с кем хочешь играть в доктора?

– Я понимаю, что он человек, – упрямо сказал Артём. – И у него есть болезнь. А моя задача – болезнь лечить.

Светлов тяжело вздохнул и надел очки. Его взгляд стал непроницаемым.

– Разрешение не дам. Приказ сверху – никаких вольностей. Особенно сейчас.

– Особенно сейчас? Почему? – насторожился Артём.

Светлов помедлил, раздумывая, стоит ли говорить.

– Сегодня звонили из Москвы. Из ГУВД. Запрос о посещениях. Официальный. Что-то случилось. Что-то связанное со старыми делами Воронцова. Так что, доктор Климов, – он отчеканил каждое слово, – никаких сеансов. Никаких стимулов. Только наблюдение и протокол. Понял? Если я замечу малейшее отклонение, отправишься ты сам прямиком в палату для персонала с нервным срывом. А теперь иди.

Артём вышел, чувствуя, как гнев и разочарование клубком подкатывают к горлу. «Что-то случилось». Эти слова, вместо того чтобы остановить, лишь подлили масла в огонь его одержимости. Если «что-то случилось» там, на воле, и это связано с Воронцовым, то его состояние здесь, внутри, может быть ключом. Окно. Он не мог просто наблюдать. Он должен был действовать.

Вечером, в нарушение всех приказов, он снова вошёл в палату №13. Не с камнем. С простым белым листом бумаги и угольным карандашом. Он сел на стул у койки, вне зоны досягаемости, даже если бы пациент вдруг ожил.

– Меня зовут Артём, – тихо сказал он. – Сегодня со мной говорили. Запретили с вами работать. Значит, я делаю что-то правильно. Значит, вы реагируете. Или кто-то боится, что вы отреагируете.

Он положил лист бумаги на тумбочку, карандаш рядом.

– Я не прошу вас говорить. Я даже не прошу вас смотреть. Но если вы… если там, внутри, есть хоть капля желания что-то сказать, показать, оставить след… вот инструмент. Бумага. Уголь. Они нейтральны. Они ждут формы.

Он встал и вышел, оставив лист и карандаш на виду. Он не надеялся на чудо. Он надеялся на чудовище. И на его неистребимую потребность творить.

А в Москве, в своей мастерской- квартире на окраине, Алиса Котова смотрела на экран старого телевизора, где бесстрастный диктор читал новости о «странной инсталляции, обнаруженной в метро, вероятно, рук радикальных художников». Уголки губ тронули едва заметная, кривая улыбка. «Радикальные художники». Какое смешное, неуклюжее слово.

Она подошла к мольберту, на котором стояла почти законченная гравюра – жук-скарабей, катящий шар, в котором, при ближайшем рассмотрении, угадывались черты человеческого черепа. Она взяла резец, поправила тень. Её руки были спокойны. Но внутри, в том холодном, ясном пространстве, где она всегда анализировала мир, что-щелкнуло.

Она знала про «Красные Ворота». Не из новостей. У неё были свои каналы. Старые, полузабытые связи из мира теневого искусства, коллекционеров, маргиналов, которые до сих пор перешёптывались о «Наследии Тишины». Кто-то увидел, кто-то позвонил, кто-то, захлёбываясь от восторга и ужаса, описал. Она слушала и понимала: это не оно. Это эхо. Но эхо слишком точное. Слишком… информированное.

Она положила резец. Её кварцевые глаза уставились в окно, на тёмный двор. Антон был в крепости. Его сознание – под пудом химии. Это не мог быть он. Но это было его послание. Его стиль, пропущенный через призму чьего-то другого, более грубого восприятия. Кто-то пытался говорить его голосом.