Глория Голд – Возвращение Таксидермиста (страница 4)

И самое интересное было не это. Самое интересное было то, зачем. Простое подражание? Сомнительно. Провокация? Возможно. Но была и третья версия, которая заставляла её холодный разум работать с лихорадочной скоростью. А что если это… приглашение? Сигнал? Не миру. Ей. Или тому, кто его охраняет. Сигнал о том, что идея жива. Что музей готовится к открытию нового зала.

Она подошла к книжной полке, сняла тот самый синий том «Энтомология тишины». Провела пальцем по тиснёной бабочке на обложке. Пять лет тишины. Пять лет работы над насекомыми, над метафорой, над искуплением через красоту. И вот теперь это эхо. Оно било точно в ту незажившую часть её души, где жили не раскаяние, а ностальгия по тому самому, всепоглощающему совместному творчеству, по тому экстазу созидания, когда этика была лишь абстракцией.

Она закрыла книгу. Завтра она напишет письмо. Старое, на бумаге, в конверте. По тому адресу, который дал ей когда-то адвокат, сказав: «Если вам когда-нибудь понадобится связаться… по поводу прошлого». Адрес доктора из «Покровской», того, который привёз ей «Диалог». Она не знала его имени. Но она знала, что он – щель в стене. И, возможно, он знает, что происходит с тем, кто сидел за этой стеной.

Три линии начали сходиться. Громов, качающийся на грани срыва, вглядывающийся в слепок старого кошмара. Артём, нарушающий запреты, чтобы достучаться до молчаливого пациента в палате №13. И Алиса, услышавшая в эхо зов, от которого заныла давно забытая мускулатура души. Их пути ещё не пересеклись. Но магнитная буря, источник которой дремал в лечебнице, уже начала сводить их стрелки. И первой жертвой этой бури, как предчувствовал Громов, станет не чья-то чужая жизнь, а его собственный, хрупко выстроенный за пять лет покой.

Глава 3. Тихий звонок в стекло

Офис Громова на Петровке казался убежищем только на первый взгляд. Стеклянная стена, за которой копошились оперативники, напоминала ему теперь не о контроле, а об аквариуме, где он – крупная, медлительная рыба, за которой наблюдают. На столе перед ним лежали распечатки: список персонала «Покровской-Специальной» за последний год, архивные фотографии инсталляций Воронцова (чёрно-белые, но от этого не менее жуткие), свежие снимки с «Красных Ворот».

Он сравнивал. Придирчиво, дотошно, как патологоанатом. Вот «Читатель» из первой серии – изящный, почти нежный, с трагизмом в позе. А вот «бомж» из метро – грубый, плакатный, с бутылкой в руке. Разная степень мастерства? Или разный посыл? Антон работал с вечностью, с философией. Этот… работал с социальной сатирой, с конкретным «приговором» обществу. «Вот вам ваше отребье. Вот вам ваша система правосудия». Это был другой голос. Но использовал те же инструменты.

Дверь открылась без стука. Вошла Анна. Она не была в его кабинете года три – с тех пор как принесла ему забытые дома документы. Она работала в своём НИИ, и их миры старательно не пересекались. Её появление здесь, средь бела дня, было тревожнее любого звонка от Семенова.

– Андрей, – сказала она тихо, закрывая дверь. – Ты не приходил ночевать. Саша звонил тебе шесть раз. Я сказала, что у тебя срочное совещание. Что происходит?

Он не ответил.Просто отодвинул от себя фотографию газетного лица.

– Это что? – Анна подошла ближе, взгляд её скользнул по снимкам. Он увидел, как её лицо, всегда такое спокойное и сосредоточенное, медленно теряет цвет. Она узнала. Не конкретную работу. Стиль. Атмосферу. – О, Боже… Это же…

– Не он, – резко перебил Громов. – Подражатель. Копиист.

– Но как он… откуда он знает такие детали? Лампу? Круг?

– Вот в этом и вопрос, – Громов откинулся на стуле, потерев переносицу. Голова гудела от бессонницы и кофе. – Кто-то имеет доступ. К архивам. К… нему.

Слово«к нему» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Анна села в кресло для посетителей, будто у неё подкосились ноги.

– И что теперь? Ты снова в этом… в этой яме?

– Я должен это остановить, пока это не стало эпидемией, – сказал он, но в его голосе не было прежней уверенности, только усталая обязанность. – Пока… пока Саша не начал опять бояться выходить на улицу.

– Саша уже боится, – тихо сказала Анна. – Он не говорит. Но он видит, как ты смотришь в окно. Как ты вздрагиваешь от телефона. Он всё помнит, Андрей. Пусть и смутно. И сейчас это возвращается.

В её словах не было упрёка. Была констатация медицинского факта. И от этого было в тысячу раз больнее.

– Я знаю, – прошептал он. – Я знаю. Я постараюсь… отгородить это. Не приносить домой.

– Это не мусор, который можно оставить у порога, Андрей. Это инфекция. И она уже внутри дома. Потому что она внутри тебя.

Она встала, подошла к столу, положила руку на его сжатый кулак. Прикосновение было тёплым и бесконечно далёким.

– Я не прошу тебя бросить дело. Я знаю, ты не сможешь. Но… найди того, кто реально это сделал. Не призрака. Не Антона. Реального человека с молотком и гвоздями. И закрой это. Навсегда. Иначе… – она не договорила, но он понял. Иначе он потеряет их. Или они потеряют его в этом новом витке кошмара.

После её ухода в кабинете запахло её духами – лёгкими, цветочными, абсолютно чуждыми запаху формалина и старой бумаги. Громов взял список персонала «Покровской». Молодой врач-ординатор, Артём Климов. Диссертация по реабилитации тяжёлых кататоников. Интересно. Слишком интересно.

Артём Климов нарушал правило номер два (после «не входить без усиленной бригады»). Он находился в палате №13 ночью, во время своего дежурства. На стуле, в метре от койки. В руках он держал не медицинскую карту, а тонкую папку с репродукциями. Не анатомическими атласами. Художественными репродукциями. Дюрер. «Руки молящегося». Эшер. «Рисующие руки». На полголоса, монотонно, как читают лекцию, он описывал их.

– …видите, здесь мастерство не в том, чтобы изобразить жизнь, а в том, чтобы изобразить процесс изображения. Рука рисует руку, которая могла бы её нарисовать. Бесконечная рекурсия. Замкнутая система. Совершенная форма, порождающая саму себя.

На койке – никакой реакции. Но Артём научился видеть не движение, а его отсутствие. И сейчас он заметил, что обычная, расслабленная неподвижность Воронцова сменилась на другую – натянутую, собранную. Как струна перед ударом.

Он медленно положил папку на тумбочку, рядом с тем самым листом бумаги и углём, которые лежали нетронутыми уже два дня.

– Сегодня в новостях говорили о произведении искусства в метро, – сказал Артём, меняя тактику. Голос оставался ровным, но внутри всё сжалось. – Очень… своеобразном. Кто-то явно вдохновлялся определённой эстетикой. Вашей, если можно так выразиться. Только более… прямолинейно. Грубовато.

Он сделал паузу, вглядываясь в лицо пациента. Веки, как всегда, полуприкрыты. Но… была ли там, под тонкой кожей век, едва уловимая дрожь?

– Интересно, – продолжил Артём, рискуя, переходя грань, – если бы вы могли оценить… что бы вы сказали? Как мастер о работе ученика? Как художник о пародии?

Тишина.Только тиканье часов Артёма и далёкий гул больницы.

И тогда он это увидел.Не движение руки. Не взгляд. Ресницы на левом веке Антона Воронцова. Они дрогнули. Один раз. Резко, отрывисто, как будто в ответ на щелчок. Это не было рефлексом. Это было микро-сокращение, такое же контролируемое, как вздох.

Сердце Артёма заколотилось где-то в горле. Контакт. Прямой, недвусмысленный, пусть и микроскопический контакт. Его метод работал. Он не просто достучался до крепости. Он получил условный сигнал из амбразуры.

– Вы… слышите меня, – не спросил, а констатировал Артём, и его голос впервые дрогнул. – Вы понимаете.

Он замер, ожидая большего. Но ничего не последовало. Только эта одна, одинокая дрожь ресниц, которая могла быть и игрой света, и случайным спазмом. Но Артём знал. Он ВИДЕЛ.

Он встал, его колени вдруг стали ватными. Он подошёл к двери, затем обернулся.

– Завтра, – пообещал он тихо, но твёрдо. – Завтра мы попробуем что-нибудь другое.

Выйдя в коридор, он прислонился к холодной бетонной стене, пытаясь перевести дыхание. Триумф смешивался с леденящим ужасом. Он разговаривал с монстром. И монстр отвечал. Что он должен был делать дальше? Доложить Светлову? Но тот запретил. Прекратить? Но это было бы предательством науки, да и самого пациента… Да, пациента. Он должен был помнить, что это пациент. А не демон, не гений, не миф. Больной человек.

Но в том, как дрогнула та ресница, было нечто большее, чем симптом. Была воля. Было намерение. Была игра.

Игра, в которую Артём только что вступил. Не зная ни правил, ни целей. И ужас заключался в том, что эта игра ему начинала нравиться.

Письмо пришло в «Покровскую» на имя «Доктору, курирующему пациента Воронцова А.В.» на следующий день. Конверт был простой, без обратного адреса, почерк – чёткий, угловатый, безличный. Его вскрыл Светлов. Прочёл. Его лицо, и без того серое, стало землистым. Он долго сидел, глядя на единственную строчку, написанную на чистом листе: «Вопрос о подлинности новой работы требует консультации с первоисточником. Готова оказать содействие. А.К.»

Он знал, кто такая А.К. Её дело лежало в том же сейфе, что и дело Воронцова. Соучастница. Муза. Та, что вышла и… занимается искусством. Светлову было плевать на искусство. Он ненавидел проблемы. А это письмо было проблемой с атомной бомбой внутри.