Глория Голд – Таксидермист (страница 4)

– Это… прекрасно, – выдохнула она искренне. – Ты не сохраняешь жизнь, Антон. Ты сохраняешь драму. Эмоцию. Это гениально.

Он почувствовал прилив гордости, горячее, чем когда-либо. Он показал ей свой «Каталог. Наследие тишины». Она листала его, изучая записи, зарисовки, и наткнулась на последние страницы – наброски «Городского проекта». На эскизы человеческих фигур в интерьерах Москвы.

Она долго молчала. Потом подняла на него свои кварцевые глаза.

– Ты думаешь об этом серьезно?

– Я… я размышляю, – смутился он, впервые пожалев, что показал это. – Это просто концепция. Идеал.

– Это единственно логичное развитие, – сказала она спокойно, как констатировала факт. – Насекомые, звери… это подготовка. Проба материалов. Венец творения – человек. Его форма самая сложная. Его история – самая богатая. Его смерть – самая осмысленная. Но и самый неблагодарный материал. Он гниет, портится, теряет форму быстрее всех. Сохранить человека… это вызов.

Он смотрел на нее, пораженный. Она не испугалась. Не назвала его монстром. Она поняла. Более того, она видела в этом эстетический и философский вызов.

– Но как? – прошептал он. – Технически… Это невероятно сложно. И… источники материала?

Алиса улыбнулась. Улыбка у нее была странная, без тепла, почти дьявольской.

– Мир полон добровольцев, которые уже выбрасывают свои формы на помойку, – сказала она. – Алкоголики, бомжи, одинокие старики… Их тела исчезают, не оставляя следа. Никто не ищет. Никому не нужно. Разве не милосердно – дать им шанс на вечность? Превратить их из отбросов в произведения искусства?

В её словах была леденящая, безупречная логика. Логика, которая стыковалась с его собственными тайными мыслями. Это был не призыв к убийству. Это был призыв к сбору. К утилизации уже списанного материала во имя высшей цели.

– Ты… ты бы хотела… участвовать? – спросил он, не веря сам себе.

– Я художник, – ответила Алиса, подходя к его столу и беря в руки скальпель. Она провела пальцем по лезвию, не нажимая. – Меня интересует граница. Между жизнью и искусством. Между медициной и скульптурой. Между трупом и экспонатом. Да, Антон. Я хотела бы участвовать. Как соавтор. Как… ассистент.

В ту ночь они не целовались. Они сидели на ящиках в его мастерской, при свете керосиновой лампы, и строили планы. Не планы убийств – планы проектов. Алиса говорила о композиции, о свете, о том, как вписать человеческую фигуру в городской ландшафт так, чтобы это было шоком, но и откровением. Антон думал о технике: о консервации, о каркасах для человеческого тела, о проблеме кожи, о сохранении мимики.

Он чувствовал себя завершенным. Нашелся не только ученик, но и соратник. Муза, понимающая глубину его замысла. Вместе они были не парой маньяков, а художниками – первопроходцами, готовыми открыть новое направление в искусстве. «Постмортальный лэнд-арт», как назвала это Алиса.

Он проводил ее поздно вечером до метро. У турникетов она обернулась.

– Для начала нужно потренироваться, – сказала она. – На том самом материале, который никому не нужен. Чтобы отточить технику. Я… я могу найти. У меня есть знакомства в определенных кругах.

Он кивнул. Сердце билось ровно и сильно. Не от страха. От предвкушения великой работы.

– Жду, – сказал он.

Она ушла вниз по эскалатору, черное пальто растворилось в толпе. Антон пошел назад, к ВДНХ. Ночь была морозной, звездной. Павильоны высились темными монументами, похожими на мавзолеи забытых цивилизаций. Он смотрел на них и видел уже не заброшенные здания, а готовые выставочные залы. Огромные, пустующие, ждущие своего содержимого.

Он запер дверь мастерской, зажег лампу. На столе лежал его блокнот, открытый на странице с «Городским проектом». Он взял ручку и дописал под планами:

«Соавтор. Алиса К. Начало практической фазы: поиск и обработка материала первой категории (добровольный утиль). Цель – отработка методики на сложной биомассе. Сроки: до конца зимы.»

Он отложил блокнот и подошел к верстаку, где стояла незаконченная работа – чучело ворона. Он взял его в руки, поправил крыло. Птица смотрела на него пустыми, желтыми глазами.

– Скоро, – прошептал Антон, глядя в эти стеклянные глубины. – Скоро мы перейдем к главным экспонатам. И весь город будет нашей витриной…

Снаружи, по заснеженным дорожкам ВДНХ, прошел ночной сторож, поскрипывая валенками. Его фонарь выхватил из тьмы мраморную группу у павильона «Космос» – фигуры рабочего и колхозницы, устремленные в светлое будущее. Антон видел их в окно. Застывшие, идеологические, безжизненные. «Фальшивка, – подумал он. – Они не жили. Их не препарировали. Они родились мертвыми. А я буду работать с тем, что жило. И сделаю это по-настоящему бессмертным».

Он погасил лампу и лег на жесткую койку в углу. В темноте его глаза были открыты. Он уже не видел потолка мастерской. Он видел залы Ленинской библиотеки, заполненные не шелестящими читателями, а вечными, задумчивыми фигурами, склонившимися над раскрытыми книгами. Видел Патриаршие пруды, где на скамейках сидели пары, замершие в момент тихого, неугасимого диалога. Видел сверкающие витрины ГУМа, за которыми стояли не манекены, а люди из плоти, одетые в последнюю моду, с выражениями лиц, полными холодного, покупательского блаженства.

Это был прекрасный сон. И он знал, как сделать его явью. Первый шаг был уже сделан. Он нашел свою Еву. Теперь им предстояло вместе вкусить запретного плода с древа познания смерти – и пересоздать мир по своему образу и подобию.

Глава 4. Первая композиция

Зима в Москве в тот год была затяжной, грязной и циничной. Снег, выпавший в ноябре, к февралю превратился в серую, зернистую кашу, испещренную коричневыми пятнами талого асфальта и окурками. Воздух в городе был густым, как бульон, сваренный из выхлопных газов, угольной пыли и человеческого равнодушия. Именно такая погода, как понимал Антон, была идеальным союзником. Она заставляла людей спешить, укутываться, смотреть в землю. Она делала их слепыми.

Его мастерская в павильоне №13 превратилась в лабораторию. Под руководством Алисы и с техническими консультациями Льва Борисовича (старик, хитро щурясь, догадывался, для чего Антону вдруг понадобились реактивы для фиксации тканей в больших объемах и специальные шприцы для инъекций) он оттачивал методику. Они начали, как и договаривались, с «добровольного утиля».

Первым «материалом» стал мужчина, которого Алиса «нашла» в подворотне у Курского вокзала. «Сергей, пятьдесят с хвостиком, алкоголик со стажем, без определенного места жительства, – доложила она с холодной деловитостью патологоанатома. – Семья в другом городе, в милицию на розыск не подавали. Идеальный кандидат».

Доставка в мастерскую прошла без проблем глубокой ночью. Тело было завернуто в старый ковер и перевезено на украденной Алисой тележке супермаркета. Первый раз, увидев его – синеватое, обрюзгшее, с запахом, который не перебивал даже формалин, тело – Антона вырвало в раковину. Это была не прекрасная, чистая смерть бабочки или птицы. Это был крах. Разложение личности, записанное на плоти. Алиса же не дрогнула. Она надела резиновые фартук и перчатки, которые принесла с собой, и сказала:

– Смотри не на него. Смотри на скелет. На потенциальную форму. Всё остальное – просто мусор, который нужно убрать.

Она была права. Работа началась. Это был адский, бесконечный труд, растянувшийся на недели. Антон понял, насколько человеческое тело сложнее звериного. Объемы, толщина кожи, подкожный жир, необходимость сохранения индивидуальных черт лица. Они действовали по отработанной на животных схеме, но в гигантском масштабе: вскрытие, извлечение внутренностей и основных мышц (их заспиртовали в огромных банках – мрачный архив будущего), обработка кожи и черепа. Каркас пришлось делать из комбинации стальных прутьев и монтажной пены, чтобы повторить грубые контуры тела. Череп выварили, отбелили и вернули на место. Глаза – особые, человеческие, заказанные через сомнительного поставщика Льва Борисовича из закрывшегося музея медицины.

Самой сложной частью оказалось лицо. Кожа на лице обвисла, потеряла тонус. Пришлось учиться подшивать ее изнутри, создавая новый рельеф, имитирующий мускулатуру. Алиса, с ее художественным взглядом, руководила этим процессом: «Левая скула должна быть чуть выше… Уголки губ опусти, но не слишком, нужна легкая отрешенность, не гримаса страдания…»

Когда работа была закончена, перед ними стояла фигура. Нет, не Сергей-алкоголик. Это была скульптура «Бродяга». Фигура человека в рваной, но тщательно вычищенной и обработанной консервирующим составом одежде, сидящего на ящике. Поза была выбрана устало-созерцательной: слегка ссутуленная спина, руки, лежащие на коленях, голова, опущенная, но не на грудь, а будто бы человек смотрит себе под ноги. Лицо выражало не страдание и не опустошение, а глубочайшую, философскую усталость. Вечную усталость от бытия. Это было уже не тело, а образ.

– Прекрасно, – прошептала Алиса, обходя фигуру кругом. – Ты убрал всю грязь. Всю боль. Оставил только чистую идею. Идею отверженности.

Антон смотрел на свое творение, и внутри него бушевал ураган противоречивых чувств: отвращение к процессу, головокружительная гордость за результат, леденящий страх от осознания того, на какую дорогу он вступил. Но сильнее всего было чувство правильности. Так должно быть. Хаос личной смерти был упорядочен. Бессмысленный конец обрел форму и смысл.