Глория Голд – Таксидермист (страница 5)

Но что дальше? Хранить это в мастерской? Это было бессмысленно. Экспонат создан для показа. Для того, чтобы его увидели. И здесь Алиса предложила гениальный в своей простоте и дерзости план.

– Его нужно вернуть в среду. Туда, где его бы не искали, но где его форма заиграет новыми красками. Где он станет частью пейзажа, но вскоре его заметят. Это будет… пробный шар. Послание.

Они выбрали Чистые пруды. Не Патриаршие, те были слишком пафосны, слишком на виду. Чистые – место более демократичное, с разной публикой, с длинной набережной, где по утрам гуляют старики и мамы с колясками, а по вечерам тусуется молодежь. Они вывезли фигуру ночью, в тот же день, когда в Москве случился первый по-настоящему сильный снегопад. Метель была им на руку.

Они установили «Бродягу» на одной из скамеек в самом начале набережной, возле выхода из метро. Посадили его аккуратно, как живого, пристегнули ремнями, которые потом Антон аккуратно обрезал. На голову натянули старую шапку-ушанку, на руки – перчатки с отрезанными пальцами. В одну руку вложили бутылку в темном пакете, в другую – недокуренную «беломорину». Снег быстро начал покрывать фигуру тонким слоем, добавляя натуралистичности.

– Идеально, – сказала Алиса, отходя и оценивая композицию. – Он здесь свой. Он часть этого места. До тех пор, пока кто-то не попытается с ним заговорить или тронуть.

Они ушли, растворившись в белой пелене снега. Антон всю ночь не спал, ворочаясь на своей койке, прислушиваясь к вою ветра в трубах павильона. Он представлял, как утром первый прохожий – может быть, старушка с сумкой на колесиках – увидит неподвижную фигуру на скамейке. Подумает: «Опять пьяный спит». Потом другой… третий… А потом кто-то заметит странную неподвижность, неестественный цвет лица…

Утром он, как одержимый, поехал на Чистые пруды. Снегопад кончился, день был серым, стеклянным. Возле скамейки, где они оставили «Бродягу», стояла небольшая толпа. Милицейская «буханка» с мигалкой, два участковых, оцепляющие место, и несколько любопытных, щелкающих фотоаппаратами «Зенит» и «Смена». Фигуры на скамейке уже не было.

Антон смешался с толпой, сердце колотилось где-то в горле.

– Что случилось? – спросил он у пожилого мужчины в ушанке.

– Да вон, мужик на скамейке замерзший сидит, – с мрачным удовольствием сообщил тот. – А он, понимаешь, и не замерзший вовсе. Набитый чем-то. Чучело, блин! Милиция гадает, кто и зачем такое поставил. Шутка, говорят, дурацкая.

«Чучело». Не «труп», не «покойник». Чучело. Слово прозвучало для Антона как высшая похвала. Он не удержался и спросил:

– И что, как? Похоже было?

– Да вроде как живой! – засмеялся мужчина. – Только глаза стеклянные, и не дышит, ясное дело. Я сам сначала думал – спит. А потом вижу: снег на нем не тает, и лицо восковое. Жуть, да и только. Но забавно.

«Забавно». Это было не то слово, которого ждал Антон. Он ждал ужаса, отвращения, паники. А получил… любопытство и смутную «забавность». Его творение восприняли как странную, несколько жутковатую шутку. Перформанс. Это было не совсем то, на что он рассчитывал, но и не провал. Послание было доставлено, просто адресаты не смогли его полностью расшифровать.

В течение следующих нескольких дней в вечерних выпусках новостей и в газетах прошла пара заметок: «Жуткая находка на Чистых прудах», «Мистификация или злой умысел?». Эксперты, приглашенные милицией, гадали: кто и зачем изготовил настолько реалистичное чучело человека? Выдвигались версии от розыгрыша студентов-медиков до акции неизвестных художников-авангардистов. Никто не заговорил о настоящем трупе. Техника оказалась настолько совершенной, что обманула первый, поверхностный осмотр. Только когда фигуру увезли в морг и начали вскрытие, правда всплыла. Но об этом СМИ уже не писали – милиция засекретила информацию, чтобы не сеять панику.

Для Антона и Алисы это был и шок, и триумф. Шок – потому что они поняли, насколько близко подошли к разоблачению. Триумф – потому что их искусство прошло первую, самую серьезную проверку: оно обмануло живых. Оно влилось в городской пейзаж, став его частью.

В мастерской они устроили «разбор полетов».

– Слишком реалистично, – сказала Алиса, куря самокрутку. Дым стлался призраком под низким потолком котельной. – Мы сделали идеальную копию бомжа. Её и приняли за чучело, то есть за нечто заведомо неживое. Нам нужно не копирование. Нам нужно… гиперболизированное бытие. Не человек, а Архетип. Чтобы с первого взгляда было ясно – это не труп. Это Скульптура. Но скульптура из плоти.

Антон понимал её. Первый «Бродяга» был пробой пера, упражнением в технике. Теперь нужно было работать над художественным языком.

– Следующий, – сказал он, открывая блокнот, – должен быть выставлен там, где его невозможно принять за спящего или пьяного. Где его искусственность станет частью замысла. И он должен нести… историю.

Алиса улыбнулась. Её глаза блеснули в свете керосиновой лампы.

– Я уже думала. Библиотека. Ленинка. Читальный зал. Тишина, сосредоточенность, погруженность в мир идей. Это идеальная среда. Фигура Читателя. Вечного. Абсолютного. Материал… должен быть соответствующего склада.

Она снова ушла на «поиски». Антон же, оставшись один, подошел к стеллажу, где стояли банки с органами и мышцами первого «Бродяги». Он смотрел на них, плавающие в мутном формалине, и не чувствовал ничего, кроме удовлетворения ученого, правильно классифицировавшего образцы. Страх ушел. Осталась лишь жажда движения вперед, к более сложным и выразительным композициям.

Он взял «Каталог» и сделал новую запись:

«Экспонат №1: «Бродяга (Сергей)». Место первой экспозиции: набережная Чистых прудов. Дата. 28.02.1998. Реакция – успешная интеграция в среду, последующее изъятие, признание артефактом. Вывод: необходимо повышение уровня художественного обобщения. Переход от реализма к символизму.»

«Экспонат №2 (в работе): «Вечный читатель». Место предполагаемой экспозиции – читальный зал РГБ (Ленинка). Требования к материалу: интеллектуальная внешность, возраст 40-60 лет, признаки «книжности». Статус – поиск.»

Он закрыл блокнот. Снаружи снова завывал ветер. Москва, ничего не подозревавшая, спала под тяжелым, грязным снежным одеялом. Город был огромным, равнодушным организмом. И в этой его равнодушной плоти уже зрела чужая, непостижимая для него жизнь. Жизнь искусства, рожденного из смерти. Антон Воронцов, Таксидермист, сделал свой первый публичный жест. Это был лишь легкий, почти неощутимый укол булавки. Впереди было настоящее препарирование.

Глава 5. Ленинка. Читальный зал

После истории на Чистых прудах в городе на неделю воцарилась нервная, едва уловимая истерия. Газеты, отыграв сенсацию, переключились на другие темы, но в метро, в очередях, в курилках институтов шептались: «Слышал про того набитого мужика? Говорят, это настоящий труп был!», «Да ну, розыгрыш. Студенты из меда». Мнения разделились, но общее чувство было одно: в Москве завелось что-то странное. Что-то, нарушающее привычный, грязный, но предсказуемый порядок вещей. Милиция проводила какие-то негласные проверки возле музеев и художественных вузов, но, не найдя зацепок, постепенно свернула активность. Следствие уперлось в тупик.

Для Антона и Алисы это было окном возможностей. Давление ослабло, а значит, можно было готовить следующий шаг. И этот шаг должен был быть качественно иным. Не тайным подкидыванием, а торжественным, почти сакральным внедрением.

Алиса оказалась права: материал для «Вечного читателя» нужно было искать в соответствующей среде. Она проводила дни в читальных залах различных библиотек – от Ленинки до скромных районных. Она искала не просто одинокого человека. Она искал тип. Ученого, архивариуса, фанатичного книгочея – того, чья внешность и манера держаться сразу говорили бы о погруженности в мир текстов. Того, чье исчезновение могло бы остаться незамеченным на какое-то время, но чей образ, увековеченный, был бы мгновенно узнаваем.

Её выбор пал на человека по имени Виктор Сергеевич Полуянов. Кандидат исторических наук, некогда перспективный специалист по древнерусским летописям, спившийся после краха карьеры (не то плагиат, не то идеологическая диверсия – история была мутной). Он доживал свой век, влача полунищенское существование на окраине Москвы, в коммуналке на Ленинском проспекте, и проводя все дни в историческом читальном зале РГБ. Он был идеален: одинокий, почти никому не нужный, с благородными, резкими чертами лица, которые не до конца испортил алкоголь, и с неизменной, почти театральной элегантностью в поношенном, но чистом костюме-тройке и с бабочкой. Он был живой реликвией, ходячим анахронизмом. Алиса проследила за ним, узнала режим, выяснила, что из родственников у него лишь сестра в Нижнем Новгороде, с которой он переписывается раз в год открыткой.

«Он уже почти экспонат, – сказала она Антону. – Мы просто поможем ему завершить трансформацию. Из почти-живого в вечное».

Операция по «изъятию материала» была проведена с пугающей легкостью. Алиса, представившись студенткой, попросившей помощи в работе по старообрядческим текстам, втерлась к нему в доверие. Пригласила «обсудить детали» в тихое кафе. Подлила в его чай мощный миорелаксант, «позаимствованный» из анатомички Строгановки. Полуянов просто уснул за столиком. Они вывели его под руки, как подвыпившего знакомого, погрузили в ожидавший у переулка старенький «Москвич» Льва Борисовича (старик, мрачно жуя мундштук потухшей трубки, лишь кивнул, получив пачку долларов) и привезли в мастерскую.