Глория Голд – Подражатели Таксидермиста (страница 2)

– Итак, товарищ майор, что за старое дело беспокоит? – спросил он, отпивая компот из сухофруктов.

– Из архива пропал том по делу «Таксидермиста». Четвёртый. С эскизами, записками.

Семенов замер со стаканом у губ, потом медленно поставил его на стол.

– Украли?

– Похоже на то. И не просто украли. Кто-то оставил след. Буквально. – Громов коротко описал отпечаток в пыли.

– Зачем? – Семенов нахмурился. – Продать журналистам? Коллекционерам?

– Может быть. Но мне кажется, цель иная. Кто-то изучает. Впитывает. Для кого-то это… учебное пособие.

Семенов побледнел.

– Подражатель?

– Пока рано говорить. Но первый звонок. – Громов отпил свой чай, он был холодным и горьким. – Мне нужна твоя помощь, Семенов. Неофициально. У тебя остались связи в уголовном розыске? Можешь мягко прощупать почву? Узнать, не было ли в последнее время странных разговоров, интереса к тому делу? Особенно среди тех, кто по нему работал.

Семенов кивнул, лицо его стало серьёзным, деловым.

– Будет сделано. Среди наших… знаешь, некоторые до сих пор считают, что Воронцов был каким-то… не знаю, гением, которого не поняли. Особенно те, кто в своё время провалил расследование по ложным следам. Чувствуют себя униженными. Могут идеализировать.

– Именно этого я и боюсь, – мрачно сказал Громов. – Унижение – мощный мотив. Смешанное с восхищением тем, кто оказался умнее системы… это гремучая смесь. Найди мне таких. Особенно обращай внимание на Морозова.

– Старший лейтенант Морозов? Тот, что вёл ту секту?

– Да. Он тогда сильно пострадал от моего разгрома его версии. Ушёл в тень, но обиду, я уверен, затаил. Проверь, что с ним, где он сейчас.

Они договорились о следующей встрече. Выйдя на улицу, Громов почувствовал знакомое, давно забытое чувство – вкус охоты. Но на этот раз он не знал, за кем охотится. За призраком. За тенью идеи, ускользающей из-под стеклянного колпака прошлого. Он посмотрел на серое, низкое небо Москвы. Где-то там, в этом каменном муравейнике, кто-то листал страницы дела, впитывая ядовитую философию Таксидермиста. И этот кто-то, возможно, уже выбирал первую жертву. Или уже выбрал. Оставалось только ждать, когда тень проявится в реальности. И Громов знал – ждать оставалось недолго.

Глава 3. Первая реплика

Дождь начался под утро, мелкий, назойливый, превращающий городскую грязь в холодную, серую жижу. Именно в такую погоду, когда люди спешат, уткнувшись в воротники, не глядя по сторонам, тело и обнаружили. Не в центре, не в знаковом месте. В спальном районе, у подъезда панельной девятиэтажки на улице академика Пилюгина. Обычный двор, скамейка, облезлая, покрашенная когда-то зелёной краской. На ней сидел мужчина. Первым его увидел пенсионер, выводивший на утренний моцион своего старого шпица. Собака заскулила и уткнулась мордой в ноги хозяина. Он подошёл ближе, крикнул: «Мужчина, вы чего? Спите?» Ответа не последовало. Фигура сидела неестественно прямо, в расстёгнутом милицейском плаще ещё старого, советского образца. На голове – форменная фуражка, надвинутая на лоб. Руки лежали на коленях. В одной был зажат пустой, смятый бумажник. Из кармана плаща торчала бутылка дешёвого портвейна «Агдам» на треть пустая. Типичная картина отсыпающегося после загула участкового. Такое в этих дворах видели не раз. Но что-то насторожило пенсионера. Неподвижность была слишком абсолютной. И лицо… Он подошёл вплотную, сквозь морось разглядел синеватый оттенок кожи, открытые, остекленевшие глаза, уставленные в пространство перед собой с выражением тупого, застывшего удивления. А ещё – запах. Не перегара. Резкий, химический, сладковатый. Пахло, как в поликлинике. Старик, перекрестившись, побежал к телефонной будке. Через сорок минут Громов, мокрый до нитки, стоял в этом самом дворе, за оцеплением из милицейских машин. Место уже облепили оперативники из местного РУВД, судмедэксперт, понятые. Но вызвали и его. Неофициально. Потому что начальник местного угрозыска, капитан второй категории, видевший когда-то фотографии с дел Воронцова, почуял неладное.

– Андрей Ильич, взгляните, – мрачно сказал он, отводя Громова в сторону. – Похоже? Громов подошёл к скамейке. Он смотрел не на тело – он смотрел на сцену. На композицию. «Пьяный участковый на скамейке». Клише. Штамп. Но выполненный с чудовищной, издевательской внимательностью. Плащ был старый, но чистый, пуговицы надраены. Фуражка сидела идеально ровно. Поза – не развалившегося в пьяном ступоре человека, а парадная, почти как у часового. И выражение лица… не страдание алкоголика, а именно удивление. Как будто человек увидел нечто настолько невероятное, что застыл с этим выражением навеки. – Он наш, местный, – пояснил капитан. – Участковый Иван Петрович Греков. Любил выпить, да. Вчера вечером ушёл с дежурства, домой не вернулся. Жена думала – загулял.

– Вскрывали? – спросил Громов, уже зная ответ.

– Предварительно. Смерть – асфиксия. Но не от рвотных масс. Что-то вроде паралича дыхательной мускулатуры. И… – капитан понизил голос, – его набили. Как чучело. Кто-то вынул всё нутро и набил каким-то… составом. Не опилками. Чем-то плотным, упругим…

Слова падали, как ледяные иглы. Метод. Узнаваемый метод. Но исполнение… Громов наклонился, всматриваясь в детали. Шов. Он был. Но не тот, ювелирный, почти невидимый шов Антона. Этот был грубее, выполненным явно менее умелой рукой, хотя и старательно. Видны стежки. Кожа вокруг шва была слегка растянута, деформирована – признак неидеальной натяжки. Это была не работа Мастера. Это была копия. Усердная, но неумелая. Пародия. И тут его взгляд упал на бумажник в руке покойного. Он был не просто смят. Он был раскрыт. И внутри, вместо денег или документов, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Громов, надев перчатку, аккуратно извлёк его. Это был обычный лист в клетку из школьной тетради. На нём было напечатано тем самым дребезжащим шрифтом, который он уже видел когда-то: «Приговор №1. Подсудимый: Греков И.П., участковый. Преступление: бездействие. Попрание доверия. Пьянство при исполнении (улица Академика Пилюгина, 12, кража со взломом, 1999 г., дело не раскрыто). Приговор: Вечное несение службы. На посту. СЕРИЯ – ПРАВОСУДИЕ.

П.С. Мастер ошибался. Искусство не должно быть оторвано от реальности. Наша реальность – грязь. Её и будем консервировать.»

Громов перечитал текст несколько раз. «Мастер ошибался». Прямой вызов. Отрицание эстетики Воронцова. «Наша реальность – грязь». Это был другой манифест. Более злой, более циничный, лишённый того болезненного, но всё же стремления к вечной красоте. Это была месть. Месть системе, конкретным людям, поданная под соусом «высшей справедливости».

– Капитан, – сказал Громов, поворачиваясь к начальнику угрозыска. – Это он. Вернее, они. Но не оригинал. Подражатели. И они только начали. «Серия – Правосудие». Значит, будут следующие. Он отдал листок экспертам и отошёл в сторону, под навес подъезда, пытаясь осмыслить. Пропажа тома из архива. Первая работа. Грубая, но уже несущая в себе идею. Они учатся. Они используют материалы дела как учебник. И их первый «приговор» вынесен не богачу, не интеллигенту, а своему же, мелкому служаке системы. Это был знак. Послание. Не обществу. Внутреннее послание системе: «Мы видим вашу гниль. И мы вам её предъявим. В буквальном смысле». У Громова зазвонил телефон. Семенов.

– Андрей Ильич, я кое-что выяснил. Насчёт Морозова. Он полгода назад уволился по собственному. Неофициально – его выперли. За пьянку и служебное несоответствие. Говорят, запил конкретно после провала с той сектой. Обижен на всех, особенно… особенно на вас.

– Где он сейчас?

– Пока не установил. Съехал с квартиры, прописан у какой-то тётки в Подмосковье. Но, Андрей Ильич, есть ещё кое-что. Пару месяцев назад в букинистическом на Арбате продавали книгу. Тот альбом графики. Алисы. «Энтомология тишины». И её купил, по описанию продавца, странный тип. Молодой, но с больными глазами. И он спрашивал… он спрашивал, нет ли ещё чего-нибудь о Таксидермисте.

– Продавец запомнил его? – спросил Громов.

– Говорит, тот произвёл впечатление. Был одет бедно, но говорил… как фанатик, – ответил Семенов.

– Найди этого продавца. Покажи фотографию Морозова. Узнай, он ли это,

– Есть.

Громов положил трубку. Мозаика начинала складываться. Обиженный, спившийся бывший оперативник, фанатично увлечённый делом, которое его сломало. Идеальный кандидат в «исполнители». Но где он взял знания по таксидермии? Где лаборатория? И главное – кто написал тот манифест? Морозов не был интеллектуалом. Кто-то был за ним. Идеолог. «Наша реальность – грязь». Кто мог сформулировать такую мысль? Громов посмотрел на тело участкового Грекова, которое аккуратно грузили в чёрный мешок. Первая реплика в диалоге с миром была произнесена. Грубая, злая, но чёткая. Теперь ждали ответа. И Громов понимал, что ответить должен он. Но для этого нужно было найти не просто преступника. Нужно было поймать призрак идеи, который уже начал бродить по городу, обретая плоть в самых уродливых его уголках. Охота, которую он считал законченной, начиналась снова. И на этот раз враг был множественным, расплывчатым и, возможно, ещё более опасным, потому что не был обременён гением – только ненавистью.