Глория Голд – Мой ужасный тренер (страница 5)

– Они куплены. Судья тоже. Ваша задача – не выиграть. Ваша задача – выйти отсюда целыми. Играйте в их правилах, но не подставляйтесь. Мирская, ты выходишь на четвёртую. Заменишь Самсонову, у неё уже три фола. Сдерживай их разыгрывающую, но не лезь на рожон. Если что-то пойдёт не так – сразу падай и лежи. Поняли все?

Они вышли на площадку. Четвёртая четверть превратилась в ад. Тулячки, почувствовав слабину, давили беспрестанно. Свистки судьи летели только в сторону «Старз». Лика, пытаясь отдать пас, получила локтем в грудь. Воздух вышибло, она согнулась, но осталась на ногах, глотая слёзы от боли.

Но она не упала. Она ненавидела эту слабость. За пять минут до конца счёт был почти равный. Лика получила мяч на своей половине и пошла в стремительный проход. Оборачиваться было нельзя, она чувствовала за спиной тяжёлое дыхание соперницы. И тут случилось то, чего она не ожидала. Её собственная нападающая, Лена, та самая, что всегда вертелась вокруг Юлии, сделала подножку. Не сопернице. Ей, Лике. Это был едва заметный, но точный выступ кроссовки под её опорную ногу в момент прыжка для броска. Боль, резкая и ослепляющая, пронзила лодыжку с хрустом, который был слышен ей самой даже сквозь шум в зале. Она не закричала. Она просто рухнула на паркет, как подкошенная, и мир сузился до огненной пульсации в ноге. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание поплыло, – это лицо Лены, искажённое не злорадством, а животным страхом, и стремительно приближающиеся чёрные кроссовки Диего.

Потом были звуки: свисток, крики, топот. Сильные руки обхватили её под коленями и спиной, резко, но без толчков подняли с земли. Она уткнулась лицом в грудь, пахнущую потом, кожей и той самой пряностью. Он нёс её, не обращая внимания на судью, пытавшегося его остановить, на вспышки фотокамер. Его шаги были быстрыми и твёрдыми. Он нёс её, как вещь, как свою вещь, с которой случилось непоправимое.

– Держись, – сквозь зубы прорычал он, и это было единственное, что он сказал, пока не вынес её из зала в прохладный вестибюль. Там уже ждала его «Волга». Он уложил её на заднее сиденье, сдёрнул с себя куртку и подсунул под её голову. Его пальцы, быстрые и точные, ощупали лодыжку. Лика вскрикнула от боли.

– Вывих, возможно, трещина, – заключил он мрачно.

– Где все? – прошептала она.

– Команда поедет на автобусе с остальными. Я везу тебя в больницу.

Он сел за руль, и «Волга» рванула с места. Он ехал, нарушая все правила, не обращая внимания на светофоры. По его напряжённой спине, по тому, как сжимался руль, Лика понимала – дело не только в её травме. Через плечо она увидела, как в зеркале заднего вида за ними увязалась тёмная «шестёрка». Диего что-то буркнул себе под нос по-испански, резко свернул в узкий переулок, потом на другую улицу, выполнил разворот на трамвайных путях. «Шестёрка» на секунду отстала, но не исчезла.

– Кто это?

– Не твоя забота. Лежи и не двигайся.

Он подъехал к больнице скорой помощи не с главного входа, а с заднего, служебного. Вытащил её на руки снова, нёс, не глядя по сторонам, прямо в приёмное отделение. Он говорил с врачом не как встревоженный тренер, а как человек, отдающий приказ. Его слова «частная палата», «охрана у двери», «никаких посетителей» звучали привычно и весомо. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, кивал, не переча. Диего положил её на каталку в смотровой.

– Сейчас тебя посмотрят, сделают рентген. Я буду за дверью. Никуда не уйду.

Он вышел. Лика лежала и смотрела на потолок, слушая разговор за дверью – его низкий голос и скрипучий голос врача. Потом были рентген, укол обезболивающего, гипс до колена. Диагноз: сложный вывих с надрывом связок. Перелома нет, но играть ближайшие два месяца точно нельзя. Когда её перевезли в палату – действительно отдельную, с решёткой на окне, – зашёл Диего. Он поставил стул у двери и сел, положив руки на колени.

– Лена. Это была она?

– Да. Она мне подставила подножку. Сознательно.

– Почему?

– Не знаю. Испугалась, наверное. Или её заставили.

– Кто?

– Не знаю. Юля, может. Или… те, кто за нами охотится.

Он молчал, глядя в пол. Потом поднял на неё глаза. В них не было прежней холодности. Была почти нечеловеческая ярость.

– Это моя ошибка. Я недооценил, насколько они готовы зайти. Или переоценил их страх. Теперь всё меняется.

– Что изменится?

– Я не могу больше играть в их игру издалека. Ты здесь, в больнице, в безопасности на пару дней. Мне нужно сделать кое-какие визиты в Рязани. Выяснить, чья это была идея. И пресечь её. Навсегда.

– Вы уедете? Она не хотела, чтобы в её голосе прозвучал этот детский страх, но он прозвучал.

– На сутки. Максимум на двое. Охрана у двери будет из моих людей. Ты будешь в безопасности. Обещаю.

Он встал, подошёл к кровати. Присел на край. Его рука потянулась к её лицу, но остановилась в сантиметре от щеки. Он просто смотрел на неё. На синяк под глазом, на пересохшие губы, на белую кожу на шее, где вчера оставил тот поцелуй.

– Ты выдержала. Сегодня. И раньше. Я… впечатлён.

Он сказал это так, будто признавался в чём-то постыдном. Лика чувствовала, как по её телу разливается тёплая, тягучая волна от обезболивающего и от этих слов. Она подняла руку – ту, что была свободна от капельницы, – и накрыла его руку, всё ещё замершую в воздухе. Его пальцы дрогнули, но он не отнял ладонь. Наоборот, развернул её и сжал её пальцы в своей. Его рука была шершавой, тёплой и невероятно живой.

– Не уезжайте, – прошептала она.

– Мне нужно. Чтобы этого больше не повторилось. Чтобы когда ты вернёшься, тебе не подставляли подножки. Чтобы с тобой разговаривали с уважением. Или не разговаривали вовсе.

Он наклонился. Она думала, он поцелует её в лоб или в щёку. Но он поцеловал её в губы. Коротко, сухо, почти жёстко. Но это был поцелуй. Не тренера. Не охранника. Мужчины.

– Это не должно было случиться, – отстранившись, сказал он хрипло. – Но я не жалею. Спи. Я вернусь.

Он вышел. Лика прикоснулась пальцами к губам. Они горели. За окном стемнело. Она лежала в тихой палате, с гипсом на ноге, с поцелуем на губах и с каким-то диким, невозможным чувством, что всё только начинается. Страх и боль отступили, уступив место чему-то новому, хрупкому и опасному. Она была его. Он был её. И теперь правила игры изменились окончательно.

Он не вернулся через сутки. Не вернулся и через двое. На третьи сутки охрана у двери сменилась. Новый мужчина, коренастый, с лицом боксёра, сказал, что «шеф задержался по делам». Он приносил ей еду, журналы, был вежлив, но на вопросы не отвечал. Лика пыталась звонить Диего на его номер – он не отвечал. Она металась между надеждой и паникой.

На пятый день её должны были выписывать. Утром пришёл врач, сказал, что за ней приедет машина из УОР. Её вещи уже собраны. Лика сидела на кровати в больничном халате, когда в палату без стука вошла Юлия. Она была одна. Выглядела бледной и растерянной, что было для неё нехарактерно.

– Что тебе? – холодно спросила Лика.

– Лена вчера вечером исчезла, – быстро, почти без пауз, выпалила Юлия. – Не пришла домой. Её родители в истерике. Менты ничего не знают. И… и он не выходит на связь. Диего. Мой отец пытался его найти. Его квартира пуста. Машины нет.

Лика почувствовала, как лёд заползает в грудь.

– При чём тут твой отец?

– При том, что он… он один из тех, кто «рекомендовал» Диего на место тренера. Потому что нужно было прикрытие. Для… для наблюдения за командой. За нами. Отец думал, Диего будет на его стороне. Но что-то пошло не так. Они поссорились перед отъездом в Воронеж. А теперь Лена…

– Юля, что происходит? Что за «наблюдение»? Зачем?

Юлия закусила губу. Страх в её глазах был настоящим.

– Я не всё знаю. Знаю только, что есть люди, которые платят большие деньги за… за девушек. Спортивных, здоровых, красивых. Для отправки. За границу. Алина попала под раздачу, потому что её брат что-то не поделил с этими людьми. А нашу команду… нашу команду давно присматривали. Как готовый… товар. Диего должен был контролировать процесс. Отбирать лучших. Сдавать. Но он…

– Но он что?

– Но он не сдал никого. Он начал вас защищать. Особенно тебя. И теперь… теперь он стал для них проблемой. Так же, как и Лена, которая слишком много знала и, наверное, проболталась не тому. Или выполнила приказ плохо. Не знаю. Я боюсь, Лика. Я боюсь, что мы следующие.

Юлия расплакалась. Лика смотрела на неё, и всё встало на свои места. Угрозы, охрана, оружие, его знание улиц и людей. Он не был охотником. Он был перебежчиком. Он был тем, кого прислали сторожить стадо, а он встал на сторону овец. И теперь за это отвечал.

– Нам нужно что-то делать, – сказала Лика, и её собственный голос прозвучал удивительно спокойно.

– Что? – всхлипнула Юлия.

– Пока ждать. Он сказал, что вернётся. Я верю ему.

В этот момент в палату вошёл коренастый охранник. Увидев Юлию, он нахмурился.

– Тебе здесь не место. Вали.

Юлия, вытирая слёзы, бросила на Лику последний испуганный взгляд и выскользнула за дверь. Охранник подошёл к Лике.

– Собирайся. Машина ждёт. Вас обеих отвезут в Рязань. В общежитие при УОР. Там будет безопасно.

– А Диего?

– Шеф разберётся со своими делами. Он прислал сказать: «Жди».

Это было всё. Но для Лики этого было достаточно. Она собрала свои жалкие пожитки, и охранник отвёз её и Юлию, которая молчала всю дорогу, в Рязань. Их поселили в одной комнате в общежитии, на первом этаже, с решётками на окнах. Охрана стояла и здесь. Жизнь вошла в какое-то странное, выжидательное русло. Прошла неделя. Лика передвигалась на костылях, училась заново ходить. Команда была распущена на неопределённый срок. Юлия почти не выходила из комнаты. Их никто не трогал. Но чувство ожидания беды висело в воздухе. А потом, ровно через десять дней после того поцелуя в больничной палате, Лика нашла в своём почтовом ящике в общежитии конверт. Без марки, без обратного адреса. Внутри лежала одна фотография. Чёрно-белая, нечёткая, словно сделанная скрытой камерой. На ней Диего. Он лежал на кровати, рука закинута за голову, глаза закрыты. Он был без рубашки. А рядом, прижавшись к его плечу, лежала девушка. Её лицо было скрыто распущенными тёмными волосами, но обнажённое плечо, тонкая шея, очертания тела под простынёй были видны отчётливо. На обратной стороне фотографии было написано одно слово, выведенное неровным, словно дрожащим почерком: «Прощай».