Глеб Талаев – Протокол тишины (страница 12)

Расследование: В поисках призрака виновного.

Я облазил тот этаж вдоль и поперёк. Искал всё: следы борьбы, обрывки чужой одежды, признаки того, что он не один сорвался вниз. Но улики говорили лишь об одном – о нелепости.

Вещественные доказательства: Помятая банка энергетика, пустая пачка сигарет, следы скольжения на ржавой балке, идеально совпадающие с траекторией его падения. И главное – его собственный телефон, чудом уцелевший в кармане куртки.

Видеозапись: последнее видео в памяти телефона было без звука. Возможно, он хотел добавить музыку позже. На кадрах – дрожащий от ветра и адреналина образ. Камера снимает с его груди. Видны его руки, цепляющиеся за конструкции, и его кеды, осторожно ступающие по узкой, покрытой рыжей ржавчиной и влагой балке. Слышно его тяжёлое дыхание. Потом – резкий скользящий звук подошвы, отчаянный взмах руками, мелькание неба, бетона, арматуры. И резкая, абсолютная неподвижность кадра, устремлённого в свинцовое небо. Последнее, что успела запечатлеть камера.

Свидетельства: Его друзья, потрясённые и напуганные, подтвердили всё. «Он полез самым первым, как всегда… Мы кричали ему, чтобы осторожнее, но он только смеялся… Услышали крик, но подумали – это он так шутит… Пока не подбежали к краю…»

Я искал сложность, а нашёл простую, примитивную и оттого ужасающую формулу: молодость + бравада + случайность = смерть.

Вывод: Анатомия пустоты.

Это не убийство. Это – встреча с законом гравитации. Романа Левина убила не чья-то злая воля, а его собственная иллюзия бессмертия, присущая каждому семнадцатилетнему. Он был жертвой мифа о своей неуязвимости, который в один миг развеялся под скользкой подошвой его кроссовка. Его смерть не имеет глубинного смысла, не раскрывает заговора, не несёт в себе морали. Она просто есть. Громкая, быстрая и бессмысленная, как щелчок выключателя. Это история о том, как жизнь можно обменять на несколько секунд острого ощущения и лайков в соцсетях, которые он так и не успел получить.

Итог: Правда, которая не оправдывает, но объясняет.

Я не пошёл в полицию. Вместо этого я поехал к его родителям. Его мать, с лицом, опустошённым горем, смотрела на меня глазами, в которых не осталось ничего, кроме вопроса «почему?».

Я отдал им телефон. «Там есть запись, – сказал я тихо. – Он не страдал. Он не боялся. Он… просто жил в тот момент. Слишком сильно».

Я не знаю, помогло ли это им. Возможно, усугубило боль. Но я видел, как в глазах его отца, сурового и молчаливого, промелькнуло нечто, кроме горя, – понимание. Понимание того, что его сын не был самоубийцей или наркоманом. Он был просто мальчишкой, который поскользнулся.

Голос Романа на стройке, этот взрывной, полный азарта и досады поток, постепенно стих, растворившись в свисте ветра в пустых глазницах окон.

Я спустился по пыльной лестнице и вышел на улицу. Очередь, которую я преследую, оказалась бездонной. В ней есть не только жертвы зла, но и жертвы самой жизни – её скорости, её неосторожности, её иллюзий. И, возможно, осознание этой простой, бытовой случайности смерти – самое страшное из всего, с чем я столкнулся. Следующий голос уже зовёт меня, и на этот раз он доносится из-за двери кабинета в престижной бизнес-школе. В нём – звон бокалов и запах денег. И в нём нет ни катки невинности.

Я последовал совету. Перестал искать фургон и начал искать фабрику. Кто обладает ресурсами для «чистки»? Кому выгодны смерти профессора и поэта?

Дело Романа «Ярика» (№12) – ещё одна чистая случайность – утвердило меня в методах. Я стал тщательнее отбирать дела, слушая не только крики, но и шёпот. Шёпот несправедливости.

Имя Глеб Орлов я впервые увидел в комментариях к своему посту, оставленное троллем: «Кроу, тебе бы к Орлову в клинику, голову подлечить». Я занес имя в базу. Пока как фон. Но что-то ёкнуло внутри.

Запись в блоге: №13

Дата публикации: 18 марта 2018, 23:55

Заголовок: Арсений Волков (44 года). Его смерть назвали «самоубийством на почве творческого кризиса». Но кризис был не в нём, а в тех, кто не мог стерпеть его стихов.

Официальная версия: «Известный поэт и переводчик был найден повешенным в своей мастерской. Предсмертной записки не обнаружено. По словам близких, в последнее время находился в подавленном состоянии, жаловался на «внутреннюю пустоту» и отсутствие вдохновения. Версия суицида рассматривается как основная». (Источник: Заявление Управления культуры, сводка СУ)

Место: Мансарда в старом доме в центре города, которую он называл своей «кельей». Высокие потолки, запылённые окна, выходящие на крыши. Повсюду книги, стопки бумаг, исписанные черновики. На столе – остывшая чашка кофе, пустая бутылка виски и разломанное в сердцах гусиное перо. В воздухе витает запах старой бумаги, чернил и слабый, едва уловимый аромат дорогого табака, который здесь никто не курил.

Диалог:

Воздух в его мансарде был густым и застоявшимся, словно запертым вместе с тайной. Он пах старым деревом, пылью с книжных корешков, высохшими чернилами и едва уловимым, но стойким ароматом дорогого, не местного табака – словно призрак сигары недавно витал здесь. Я сил в глубоком кресле у окна, заваленного книгами, и смотрел на пыльную паутину, поймавшую последний луч заката. Его присутствие пришло не сразу. Оно накапливалось, как чернила на промокашке, – тёмное, плотное, насыщенное невысказанным. В нём не было растерянности. Была холодная, отточенная, почти литературная ярость.

– Самоубийство, – прозвучал прямо передо мной голос. Он был низким, бархатистым, с идеальным, актёрским тембром, но теперь каждая гласная в нём была отточена, как лезвие. – Какой идиотски прозаичный, бюрократический термин для того, что было на самом деле чистым, старомодным убийством. Они даже не потрудились придать этому хоть какую-то поэтическую форму. Сплошная канцелярщина.

– Арсений? – мысленно откликнулся я, направляя в пространство весь свой фокус. – Меня зовут Майкл. Я здесь, чтобы услышать твою версию. Расскажи мне, как ты умер.

В воздухе повисла пауза, тягучая, как смола. Казалось, он взвешивает каждое слово, как и при жизни.

– Меня убили, – произнёс он с ледяной, неоспоримой чёткостью. – Со скучной, предсказуемой эффективностью государственной машины. Ко мне приходили. Всегда двое. Одинаковые, как клоны. В прекрасно сидящих, но абсолютно безликих костюмах, купленных на казённые деньги. От них несло дорогим одеколоном и… казённым оптимизмом. Сладковатым запахом безнаказанности.

– Чего они хотели?

– «Сотрудничества», – его голос наполнился ядовитой иронией. – Прекратить писать о «депрессивных и маргинальных темах». Прекратить читать те самые стихи на моих вечерах. Начать воспевать… ну, вы понимаете. «Стальные магистрали прогресса», «мудрое руководство», «светлое будущее, которое уже наступило, просто вы его не видите». Они называли это «возвращением в культурное русло». Я назвал это – проституцией. Сначала – своего дара. Потом – своей совести.

– И ты отказался.

– Я послал их куда подальше, облекая это, разумеется, в максимально изысканные, цитатные формы. Сначала они пытались купить: контракты, гранты, государственные премии. Потом начали давить: отменённые публикации, внезапные проверки в издательствах, шепотки в кулуарах о моей «нестабильности». А потом… начались прямые угрозы. «С творческими людьми, Арсений Викторович, часто случаются несчастные случаи… Травмы, депрессии, передозировки… Очень хрупкая психика».

Я почувствовал, как по моей собственной коже побежали мурашки. Это был не гнев хулигана. Это был холодный расчёт чиновника.

– А в тот вечер? – спросил я, уже зная, что услышу.

– В тот вечер они пришли не уговаривать, – его голос стал тише, но оттого – ещё острее. – Их было трое. Двое – те же, в костюмах. Третий – в тёмной рабочей одежде, с чемоданчиком. У них был шприц. Один из «костюмов» сказал, улыбаясь: «Если ты не можешь писать, как надо, Арсений Викторович, не пиши вообще. Мы дадим вам вечный творческий покой». Двое схватили меня. Я сопротивлялся, но я – поэт, а они… тренированные мясники. Третий подошёл… и сделал укол. В шею. Холодная волна… потом тепло… а потом – ничего. Моё тело стало ватой. Я всё видел, всё слышал, но не мог пошевелиться. Не мог даже моргнуть.

В его словах была такая беспомощная, леденящая ясность, что у меня сжалось горло.

– Они надели на мою шею петлю… из моего же шпагата, которым я перевязывал папки. Подтащили к балке… и подвесили. Инсценировали этот жалкий, дешёвый фарс. Последнее, что я видел своими живыми глазами… ухмылку того, кто держал шприц. И последнее, что слышал… его шёпот: «Спокойной ночи, маэстро. И творческих успехов в ином мире».

Расследование:

Официальная версия: Удобный миф для прессы.

Власть имущие смаковали версию о «трагическом уходе мятежного гения». Это был идеальный нарратив: поэт, не нашедший места в суровом мире, добровольно уходящий в небытие. Его смерть тут же обросла цитатами из его же мрачных стихов, вырванными из контекста. Департамент культуры выпустил соболезнование, в котором гибель Волкова подавалась как почти что закономерный финал для «слишком тонко чувствующей натуры». Это была не просто ложь. Это была посмертная цензура.

Нестыковка: Дневник как оружие.

Его дневник, который я нашёл в потайном отделении старого бюро, был не сборником жалоб, а военным журналом. Последние записи пестрели не сомнениями, а гневной, холодной определённостью: