Глеб Ковзик – Родная партия (страница 8)

Стало настолько душно, что захотелось метнуть справочник, как гранату, в окно – прямо под колёса троллейбуса.

– Когда вернётся Курочка? – у товарища, как оказалось, нередки международные командировки.

– Уже завтра.

– А в какой стране командировка?

– В ГДР. Встреча с комсомольским активом СНМ.

– Забыл, как расшифровывается СНМ.

– Союз немецкой молодёжи, Андрей Иванович.

– Точно! Мне нужно с ним пересечься завтра.

Я спросил у неё, почему обо мне подумали, будто уверовал в бога, и Татьяна вежливо, но сухо объяснила, что некоторые находят утешение в подобном остракизме, крестятся и принимаются яростно верить и соблюдать все каноны, какие только можно. За такой шаг, добавила секретарша, обычно платят карьерой и будущим.

– Должно быть, неприятное явление в советском обществе, – мое замечание было скорее простой ухмылкой над двуличной действительностью, и полагал, что всем это понятно и так, но Татьяна почему-то сказанное восприняла всерьез и как выпад.

– Во мне нет веры, кроме веры в человека, – ответил я примирительно. – Мне не нравятся каноны и догмы. И косность идейная тоже раздражает.

Татьяна, как обычно, смутилась от моей откровенности:

– Вы знаете, как подчеркнуть особенную черту нашей современной идеологии. В условиях обострившегося противостояния с капиталистическим Западом…

Мгновенно навострил уши. Что?

– Повторите, пожалуйста? – кажется, Татьяна заметила, как я побелел.

– Андрей Иванович, в нашей стране есть проблемы, которые аккуратно озвучиваются в печати. Но да, это неприглядная сторона в нашем обществе. Вам, безусловно, как секретарю ЦК ВЛКСМ и ответственному за пропаганду и агитацию, такие проблемы известны более полно, чем мне. Что же до слухов, то я советую поговорить с основными разносчиками. Либо поднять вопрос на организационном собрании.

– Какой у вас аккуратный способ излагать мысли, прямо как у профессора… Как же его зовут по-русски? – на языке вертелось слово бэкграунд, но в текущих условиях оно совершенно не к месту. – Короче, кто вы по образованию?

Татьяна не сдержалась от мягкой иронии.

– Московский университет, как и у вас, – она забрала подписанные бумаги, явно намереваясь уйти. – Исторический факультет, кафедра новой и новейшей истории.

Эх, Татьяна! Прям ножом в сердечко. В Московский в реальности, откуда я, меня не приняли. Десять сессий с психологом потратил на то, чтобы перестать считать катастрофой непоступление в МГУ.

– А работаете только в ВЛКСМ, так?

– У меня сохранились крепкие связи в ИНИОН. Я помогаю с переводами.

– И что переводите?

Татьяна слегка наклонила голову в бок. Её волосы естественного цвета почти не шелохнулись.

– Наш коллектив работает над… различными текстами зарубежных политических организаций. Отдел географически занимается странами Западной Европы и Северной Америки, состоит из нескольких секторов. В одном из них я, скажем так, тружусь.

Я не знаю никакого ИНИОН. Был ли в России такой институт? Ведь раньше как происходило: после 1991 года многие заведения «переобулись», сняли старую вывеску и обновили фасад, иногда буквально. В памяти заплутал, но ничего не вспомнил, что бы означало ИНИОН. Но меня насторожило другое.

Татьяна волнуется. Нужно копнуть ещё глубже.

– А в каком именно секторе вы работаете?

– Какой вы сегодня любопытный, Андрей Иванович, – она ответила скромной улыбкой.

– Мне нравится ваш уровень знаний.

– Помогаю в секторе изучения международной социал-демократии.

Ага. Вот оно что. Левачка? Или либералка? Вопросики, вопросики, всё больше вопросиков о её реальных политических взглядах. Вот почему Татьяна так скромно, почти скрытно улыбается моими замечаниям про советскую действительность. Тогда, можно сказать, мне повезло в очередной раз – работать с диссидентствующей для меня, пришельца из будущего, проще, чем если бы она была зашоренной коммунисткой. Такая бы уже настучала во все инстанции: «Посмотрите, мой шеф антикоммунистический элемент, ведущий антисоветскую деятельность. И, возможно, шизофреник с вялотекущей формой!».

– Интересная у вас биография, – я решил сбавить градус. – Потом обязательно расспрошу, что увлекательного находите там, за границей.

Татьяна от волнения онемела, прямо с застывшей улыбкой пыталась понять, что имелось в виду. Нужно срочно её расслабить, пока хомячок не помер:

– А меня, как видите, судьба привела к работе с молодыми коммунистами. В Ленинском комсомоле учат коммунизму молодежь, осваиваем революционный опыт старших поколений, словом и делом подтверждаем свою убеждённость в правоте марксизма-ленинизма, воспитываем стойкость, нравственную чистоту… – процитировал по памяти какой-то унылый документ. В последние недели только и делаю, что заучиваю трафаретные предложения для создания правильного спича.

Белая блуза громко засмеялась – так громко, что сам заразился смехом.

– Но вам повезло, командировали в ВЛКСМ! И в самый Центральный Комитет.

– Мне повезло? – я поднял глаза со стола от удивления. Думал, что в комсомоле социальный лифт получше работает, чем в КПСС.

– Попасть в ЦК комсомольской организации в таком молодом возрасте – это очень большая удача, – Татьяна медленно закрыла за собой дверь.

И наличие дружбы с важными товарищами, забыла добавить. Хм. Но разве не должно так быть как само собой разумеющееся? Неужели молодёжная организация должна управляться всякими старыми скуфами? Будто бы гимн всем детям и подросткам должен исполняться ими же.

Ещё один пунктик в биографию «Андрея Ивановича». Я не учился в МГУ, а вот он точно родился с золотой ложкой во рту. Или с целым золотым половником. Помнится, на моём истфаке про престижность исторической профессии в советское время поговоривали не раз. Что до Татьяны, то разговор приоткрыл её новый образ. Эта женщина мне нравится всё больше и больше. Рядом с ней образуется безопасное место, где можно чуть-чуть приспустить внутренний панцирь. Запишу в дневник задачи: понемногу сблизиться с Татьяной, экологично предложить сменить внешний вид.

Взяв справочник в руки, я положил внутрь закладки из тетрадного листа – в разделы, касающихся пленумов ЦК КПСС, пропаганды и агитации, а также комсомольской работы. Главарь всех комсомольцев Мишин злится, когда мой советский язык хромает. От меня ожидают высокий уровень политической грамотности. Оно и неудивительно, только словечки «массово-политическая работа» и «рост политического сознания» на улицах никому не сдались. Их не используют. Этот канцелярит не отражает жизнь простых людей. О чём эти термины вообще? Ни о чём.

Кажется, меня затягивает в эту реальность. Страшно выйти из скорлупы. Лучше бы чиллил, насколько это можно делать в Союзе, пока чудесным образом не окажусь вновь у себя.

В мире, где произошла ядерная война… Да уж.

С этими мыслями я сел в служебную «Волгу». Леонид, седеющий шофёр, тут же начал улыбаться. Он, весьма простой по жизни, за месяц расслабился со мной, пока я замещал настоящего «Андрея Ивановича».

– Леонид, могу я вас попросить об одной услуге?

– Конечно, Андрей Иванович!

– Поехали, но не домой.

Леонид повернулся – старая и морщинистая шея покрылась резкими складками.

– Куда хотите, Андрей Иванович?

– Прокатите по Садовому кольцу. Хочу побыть наедине с собой.

Леонид, весь сияющий, вжал в педаль газа.

Глава 5. Пражский пленум

Хрустальная люстра ярко освещала ресторанный зал. Я поглядывал то на неё, то на белую скатерть и тарелки, тихо вздыхал и стучал пальцем. Сергей бесперебойно плакался о наболевшем – ему снова не повезло в любви.

Он вернулся после командировки из ГДР, где накосячил с какой-то Мартой. Записывать в свой список «ачивок» этого бабника не стал – пускай мадам остаётся только в Германии и в памяти. Его нынешняя пассия была в составе советской делегации; очевидно, что девушка быстро всё почувствовала, так как в Москве Сереже дали пощёчину, обозвав негодяем. Он попросил встретиться, да и мне хотелось переговорить на разные темы.

К тому же вчера в партии прошёл апрельский пленум. Я в субботу немного растерялся. Будучи почти состоявшимся историком, мне было известно о важности события: только что выстрелили из сигнального пистолета, запустив Перестройку. Кадры расставлены, намечены направления в реформах. Только мне в этом мире отведена роль немого наблюдателя. Партийная дисциплина, соблюдение номенклатурной иерархии и должностной статус серьёзно ограничивают в любых действиях.

В сегодняшней «Правде» опубликовали сухое информационное сообщение, не вызвавшее никаких подозрений – все фамилии из списка выступивших на месте. Горбачёв, Лигачев, Рыжков, Шеварнадзе из реформаторов; Щербицкий и Гришин из старой гвардии; остальных не помню либо вспоминаю смутно. Исторический процесс, исходя из отсутствия аномалий в виде гигантских военных дирижаблей или избрания Гриши Романова на престол, пока следует своим чередом и я на него не повлиял, однако не влияю сейчас и неизвестно, буду ли влиять вообще.

– А ведь сердцу не прикажешь, когда рядом такая красота! – воскликнул слёзно Сергей.

Я вернулся к нему из мыслей, угукнул, с серьезным видом поддержал что-то из сказанного и полетел обратно в чертоги разума.

Мои социальные потребности после возвращения Курочки восстановились, чему весьма рад, но вот эти сопливые и драматические похождения сильно утомляют. Я всё ещё отстранённый от других: морожусь от прочих предложений встретиться, делаю вид, что мне плохо или что слишком занят. Если зовут знакомые «Андрея Ивановича» не из комсомольского окружения, то ссылаюсь на, то ссылаюсь на своего босса Мишина, который «душит работой»; если же зовут товарищи из комсомола, то говорю, что Виктории Револиевне нездоровится.