Глеб Ковзик – Родная партия (страница 10)
– Разве я кого-то обижал? – спросил без намёка на сарказм. – Так говоришь, словно руки отгрызаю по локоть.
– Ещё бы. Ведь ты только в последний месяц превратился в добренького.
Я всё стеснялся спросить у своего окружения, каким был «Андрей Иванович» до того, до того, как я занял его место в 1985-м. Это не вопрос, а настоящий удар в лоб. Лучше выудить такую информацию случайно и постепенно.
– Ты сильно изменился, Андрей, – Сергей словно прочел мои мысли.
– Преувеличиваешь.
– Да нет, все говорят про тебя. Настоящая звезда комсомола. Или крест.
– И ты туда же. Тоже мне, товарищ!
В ответ Сергей лишь ухмыльнулся, вытер салфеткой рот и отлучился на минуту.
Ждать незнакомца пришлось недолго.
Одетый в мешковатый пиджак, с абсолютно чёрными волосами, тяжёлыми чертами лица и скептическим взглядом, совсем не улыбающийся молодой парень пристально разглядывал меня, чем напоминал некоторых кавказских друзей Аслана, чье напряжение было сравнимо с натянутой струной. Говорил тихо, медленно и серо, будто эмоции придерживал. Что ж, если знакомство исходит от Сережи, можно и познакомиться с этим челиком.
Первые десять минут мы неловко перебрасывались фразами. Иван заказал себе шпикачек, а я салат; увидев, что в заказе нет горячительного, Сергей ехидно улыбнулся.
Сергей не стелился под Ивана, но переигрывал с искренностью. Ну не верю я, что ему нравится слушать сравнение партийных документов при Черненко и Горбачёве.
– Ну, голова, говори нам. Есть что-нибудь интересное из пленума?
– Читал доклад. Интересная речь у Горбачёва. Нас ждут перемены.
– Даже так? – я постарался «удивиться», но Курочка недовольно ткнул туфлей в ногу.
– Обратил внимание на несколько моментов, – Иван поднял в воздух вилку, видимо для усиления эффекта. – Сознательно и положительно подчеркнута работа, проделанная Юрием Владимировичем в предыдущие годы. Основная цель – экономическое ускорение.
– Что думаешь обо всём этом, голова?
– Интересная попытка перезапустить политику Андропова, – после долгой паузы тихо ответил Иван. – Контекст соответствующий. Человеческий фактор, стратегические резервы, требовательность, дисциплина, ещё раз дисциплина… Ещё научно-технический прогресс. Будет упущено время. Советской экономике придется туго. Существует угроза системного кризиса. В гонке с капиталистическим Западом мы даже не на втором месте.
Я приоткрыл рот от удивления.
– Не слишком ли пессимистично? – Сергей поморщился от услышанного.
– Нет.
Сергей ещё сильнее поморщился: «Что, неужели всё?».
На этот вопрос Иван не ответил. Его вилка ударила в тарелку, болезненно скрипнув.
– Да ты гонишь? – Сергей не унимался. – Вот и живи надеждой на лучшее будущее.
– Не гоню. На что надеялся?
– Горбачёв молодой, пусть решает сейчас.
– Он и решит. Вернее, уже.
– Только тебя не устраивают решения…
Иван взялся за бокал. Я, всё ещё удивленный, решил удостовериться, с кем имею дело:
– Должно быть, у тебя есть весомые доказательства, какие-нибудь аргументы в пользу своей теории…
– Нефтяные доходы – всё. Научно-технический прогресс – в нашем институте ЭВМ отстают на десяток лет от американских. В сельском хозяйстве невозможность самообеспечения. Мы в ловушке.
– И что ты предлагаешь?
– Ускориться, – на лице Ивана показалась едва заметная улыбка.
– Это как? Ты же только что говорил, мол, попытка вернуть андроповскую политику окажется неудачной, – Сергей оперся руками в стол.
– Реформы должны начаться быстрее и радикальнее. Сам вектор правильный, без изменений не обойтись. Думаю, как-то так.
– Ничего не получится. Для СССР такая политика смертельная. Страна прекратит своё существование.
Двое резко уставились на меня.
– Что? – Сергей растерялся, пытаясь понять, издеваюсь я над генсеком, коммунизмом или Иваном.
Услышав, какого мнения этот парень о новой политике, решил пойти в ва-банк. Мне хватило одной минуты и нескольких озвученных мыслей от Ивана, чтобы признать за ним трезвое восприятие положения в СССР. На фоне тотальной пропаганды его слова как контрастный душ, не освежает, а именно взбодряет.
Я повторил заявленное и добавил, что можно пойти другим путем.
– Андрей, ты думай, что говоришь, – шикнул Сергей. – Что за апрельские тезисы Ильича? У стены уши покраснели. К комитетчикам не хочешь заглянуть на чай?
– Громкое заявление, но интересное, – Иван придвинул стул поближе, отложив тарелку со шпикачками на потом. – И много таких мыслящих у вас в комсомоле?
Провокационный вопрос. Если Иван нормальный человек, то это можно расценивать как запрос на единомышленников. Если же у Ивана сотрудничество с органами, то налицо попытка выяснить количество диссидентов. Нужно вырулить на более безопасное поле:
– Я говорю за себя. У нас сугубо товарищеская дискуссия. По-ленински вскрываем недостатки.
– Вскрывать недостатки в политике высшего руководства страны – это очень смело.
– Как есть.
Иван несколько продолжительных секунд молчал, а потом словно довольно хмыкнул. Он взялся за шпикачки, ел не очень аккуратно, из-за чего капли жира падали на девственную ткань скатерти; расслабился и Сергей, тоже решивший «добить» сосиски. Я же тыкался в салате, со стыдом понимая, как поставил их в неловкое положение своей выходкой. Черт меня дернул сказануть такое! Но он первый, кто попался мне с такими выводами. Уж лучше иметь под рукой реалиста, как Иван, чем вынужденно соглашаться с мнением на всех собраниях.
Наконец, Иван заговорил:
– Знаешь, Серёжа, интересный у тебя знакомый. Жаль, что раньше не был знаком с таким Андреем. Помнится, ты говорил про одного Андрея, балагура из золотой молодежи, но что-то картина не сходится… Смелых людей у нас много, но передо мной сейчас настоящий герой. Чтобы в «Праге» такое высказать, нужно быть беспримерно храбрым. Или идиотом.
– Он замечательный комсомолец, Вань.
– Верю. В субботу отец устраивает вечер для друзей. Будут и важные люди. Наверху началось сильное движение, и мы можем к нему примкнуть. Я готов пригласить вас. Но требуется обязательство.
– Какое? – спросил Сергей.
– Не пороть откровенную чушь. Вы – коммунисты. Такие разговоры могут быть только между нами. Вас ждать?
Где-то в глубине сознания родилась вдохновляющая своей сакральностью мысль, будто сейчас, за этим ресторанным столиком в «Праге», оформляется нечто важное, глобальное и судьбоносное. Внутри сжималось напряжение – в один вечер может измениться будущее. Если не сейчас, то потом будет гораздо сложнее, возможно, что окно возможностей закроется, и тогда останется лишь прожить оставшиеся годы в теле «Андрея Ивановича».
Нужно ли мне вступать в схватку с историей? Я секунду колебался.
– Мы будем, – ответил за себя и Сергея.
Иван удовлетворенно кивнул.
На улице темно и холодно. Попрощавшись с товарищами, я сел в машину, попросил Леонида везти домой и взглянул на часы. Одиннадцать вечера. Виктория Револиевна уже вся на нервах, завтрашнее утро начнется с расспроса. А от неё раздраженностью заразится и Григорий.
Леонид юрко двигался по Ленинскому проспекту, а я погрузился в размышления.
Надо же. Однажды в Чехословакии попытались сделать социализм с человеческим лицом. Символично, что мне достался невероятный шанс изменить ход истории в «Праге». У Горбачёва апрельский пленум, а у меня пражский. Дубчек-реформатор, несчастная душа, пытался и обрек себя на личную трагедию. Теперь моя участь?
Я невольно захмурился. Может всё-таки пережить в комсомоле номенклатурные годы? К концу Перестройки легко «перестроиться» в числе первых коммерсантов. Много денег, много счастья, думать об ипотеке не придётся. Стану олигархом. У фриканутого Маска столько власти было! Провального реформатора ожидает вечный суд – и после смерти камнями будут забивать.
Но такой сценарий не решает самого главного – не предотвращает войну. Конфликт станет неизбежным, если всё повторится точь-в-точь. Моя олигархическая жизнь вряд ли станет фактором турбулентности в историческом процессе, повлиять на исход в 2028 году будет крайне сложно. К тому же нет никакой ясности, какими средствами прийти к достижению цели? По-коммунистически? По-социалистически? Да здравствует социал-демократический СССР? Или либертарианским дрифтом по 300 миллионам советских граждан, чтобы всех превратить в атлантов свободного рыночка?
Мда, позавидовали бы мне профессора, которых довелось в аудитории слушать три года. Для них история неизменима. Им не суждено решать такие вопросы. А мне, возможно, придется.
Так и что, товарищ Велихов-Озёров? Историк меняет историю?