Глеб Ковзик – Родная партия (страница 7)

Страх самозванца сдулся в размерах. Слухи на комсомольском поприще разрастаются, но не препятствую им. На самом деле я просто не знаю, что мне делать с болтовней за спиной. Можно жить, пока не выгнали из комсомола, не вызвали в КГБ или партийный комитет. Теперь лучше спится и гораздо меньше хочется плакать.

За месяц жизни в СССР ценность прежнего окружения резко возросла. В прошлом, то есть в моем настоящем, самыми близкими людьми были мама, Аслан и Ника. С ними мои социальные потребности покрывались по максимуму. Друзья со школы отвалились очень быстро: к концу первого курса никто не писал, не звонил и не встречался – кроме своих узких компаний. Ценной стала даже группа, которую я «любовно» звал каличной, ибо большинство вело себя как безнадежные каличи, существующие в манямирке с горизонтом планирования в одну неделю. Да, я по одногруппникам заскучал! Кто бы мог подумать. Сейчас бы с ними в Маке сидеть, а не вот это всё.

Удивительно, но со временем почувствовались не только границы между мной и советскими людьми, но и точки соприкосновения. Похоже, у зумеров от родителей досталось немного, эм, ну что-то вроде культурного кода от советской идентичности. Например, увидеть молодую Гузееву в метро и обомлеть. Я чуть не заорал в вагоне! Ларису, ту самую сваху, что байтит на своём шоу кринжовых мужиков и баб. От случайной встречи улыбка у меня была шире, чем у чеширского кота.

Вернувшись домой, на лету схватился за дневник, нарисовал в нём медальку и подписал: «Ачивка попаданца: „За встречу с крашиней“». Интересно, хватит ли блата почиллить с кумирами? Они же тут все молодые или почти молодые. Попробовать можно, правда, с каждым днём я всё больше замечаю, что мне банально не хватает власти. Нет, в отличие от некоторых моих одногруппников, не страдаю имперством и шизухой вроде идеи стать генералиссимусом всего и вся. Наблюдение приводит к сугубо практическим выводам. Советская элита, похоже, строго иерархична, и весь этот блат тоже распределён при помощи строгих весов и линейки. Как в армейской системе или в восточной бюрократии. Очень уж видна эта карьерная лестница.

Ну да, не открыл Америку. В книгах так-то упоминается порядковый характер номенклатуры. Взять того же Восленского, которого читал в университетской библиотеке. Но! Одно дело читать, а другое дело, если ты сам оказываешься в этой реальности и наблюдаешь, в какие магазины обслуживают всех, в какие – ограниченное число лиц, а в какие – только «высоту».

Или взять винил. Настоящий «Андрей Иванович» любил послушать олдскульные группы, причём всё было западное, ни одной пластинки из советского репертуара. Это смутило меня. В моей комнате такое наблюдается во всём. Кино, книги, музыка, плакаты, одежда – всё заграничное или полузапретное, осуждаемое на собраниях. Видимо, золотая молодёжь слабо верила в светлое будущее коммунизма, жила Западом и не собиралась менять страну. Какая-то инфантильная позиция у элиты, если честно. Сделай так, чтобы и в твоём Совке стало отлично, чтобы тёплый ламповый вайб убрал совковость и сделал импульс в развитии… Наверное, слишком многого прошу от номенклатуры.

Я попросил «отца» дать пластинки Пугачёвой и Высоцкого. Хотя бы так пристроюсь к текущей музыкальной культуре, да и попробовать наладить контакт с ним не помешает. Григорий, большой как медведь, тягал в тот момент гирю в своём кабинете, сопел и краснел. Закончив со спортом, он занудил: «Чего ты слушаешь всяких там…». Оказалось, что и Пугачёва, и Высоцкий у него были, отдал он не от чистого сердца, чуть ли не скрежетал зубами. Григорий для меня пока самая большая загадка в семье.

Пластинки от «Beatles» заценил, поставил их на первый ряд. Одна из них имела бумажку, подписанную неизвестным почерком: «Верни Револию!». Мой дед меломан? Рядом выставил Синатру – как же без его Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow, создающий невероятный рождественский позитив? Те группы, что не узнал, отложил стопкой на потом.

Расставил красиво, под свою эстетику, но Римма во время уборки накосячила и перемешала невпопад. Я случайно поднял эту тему за ужином, и Виктория Револиевна пообещала «поговорить с прислугой». Всё бы ничего, но на следующий день пришлось быть свидетелем разговора с Риммой. На бедную женщину, седую, худую в плечах, дико орали; весь этот трешняк с обсасыванием чужих косяков вызвал во мне такое отвращение, что я ушёл в парк на часовую пробежку. Вернувшись домой, обнаружил Римму одну, решил сгладить произошедшее:

– Это моя вина, простите. Виктория Револиевна меня неправильно поняла.

Но Римма в ответ выпучила глаза. Женщина заплакала, а я растерялся. Да что такое?!

– Мои слова вас обидели? – попытался ещё раз исправиться.

– Нет! Они меня тронули, – женщина утерла лицо. – Это вы меня сто раз простите. Я не имею права расклеиваться.

– Наоборот, поплачьте. Так будет легче. Не надо стесняться эмоций.

Римму опять замкнуло. Она посмотрела на меня раскрасневшимися глазами, затем сказала:

– Вы, Андрей Иванович, очень круто изменились…

Я в ответ лишь улыбнулся. Пока на все намеки о перемене отвечаю улыбкой, чтобы не вылететь на опасном повороте. Улыбаюсь, а потом пишу в дневнике: «Опасное подозрение от такого-то». Как бы не подумали ничего лишнего. Хватает того, что за спиной называют «покрестившимся». На комсомольской службе эта тема скоро станет номер один; для избавления от статуса, ненужного и навязанного местной и весьма токсичной рабочей командой, стал отпускать атеистические шутки, пока что неловко и с большим отвращением для себя. Не хочу подстраиваться. Весь гнев – в дневник.

Конечно, и думать не приходилось, что я неким образом поменялся. Для себя всё тот же Андрей Велихов, двадцатилетний студент. Но для советских знакомых я превратился в чужака, и мое состояние, мои реакции, как эмоциональные, так и поведенческие, вызывают в них, наверное, озабоченность на грани отвержения. Те, кто находятся в подчинении либо знают мой должностной статус, не выражают протеста, кроме разве что внутреннего, о чём я не смогу узнать. Кому-то стал более комфортен новый «Андрей Иванович». А высшее начальство, которое способно уничтожить мой иллюзорный мирок благополучия, словно живет на нескольких этажах выше и разрыв между нами достаточен для относительной защищенности. Пересечься в лифте и на совещании – предел возможностей. Ну такое себе. Им ты безразличен, пока держишь себя в железной дисциплине.

И вообще, я стал лучше понимать позицию коммунистов, с которыми прежде словесно дрался в политчатах. Они мне на каждую критику коммунизма: «Чел, ты…». В 1985 году я вижу очень много конформистов, будущих бумеров, но идейный коммунист прямо редкий зверь; не довелось ещё сходить в ЦК КПСС, но что-то мне подсказывает – вероятность встретить там коммуниста равносильна китайскому рандому. Эти юные комми, не красконы которые, а искренне верующие в свою идеологию, мне неизменно и вплоть до истерики доказывали, что СССР не равно коммунизм. Что ж, соглашусь, идейно советские номенклатурщики выдохлись. Запись в дневник: «К Перестройке коммунисты не готовы».

Послеобеденный день в ЦК. Мы с Татьяной сидели в кабинете и разбирали какие-то документы. Мне хотелось спать, всячески сдерживал зевки и заучивал всесоюзные комсомольские стройки. Секретарша была в неизменно белой блузе, лишь добавился компактный пиджак строгого вида; в общей совокупности её лук превратился в учительский, соответствующий её предельной тактичности.

«В это время, если предложить снять одежду для экспериментальной игры с внешним видом, может быть расценено как домогательство», – подумал я, намазав жирный крестик на бумаге. Тогда стоит поговорить с ней о создании более живого образа, чем тот, что есть сейчас.

Татьяна – хороший человек. Она похожа на честную, живущую идеей женщину, готовую всегда быть за тебя в трудную минуту. Дневник всё помнит: именно ей удалось на пару с Сергеем организовать меня так, чтобы никто ничего не заподозрил. Хочется сделать ей приятное – из советских, которые оказались в близком кругу, она лучше всех поняла мое состояние. Даже Сергей не настолько близок, как моя секретарша, так как мои чудачества объясняет в жестковатом юморе.

– Как ваше здоровье, Андрей Иванович? – неизменно спрашивала Татьяна каждое рабочее утро и после обеда.

– Да как обычно. Память потихоньку приходит в норму. Врачи сказали, иду на поправку. Вы принесли то пособие, про которое говорили вчера в столовой?

– Держите, – она передала мне красную книгу, «Справочник партийного работника». – Последнее издание. Следующее выйдет в этом году, но ближе к концу.

– Спасибо. Довольно-таки… увесисто. И забористо, какая жуть, – я полистал книгу в надежде найти что-то интересное для себя. Наивный. Партийно-бюрократический русский язык, бессмысленный и беспощадный. Я сижу в организации, которая вроде бы должна жить по марксизму-ленинизму и действовать творчески, но хватило месяца, чтобы понять, насколько далека реальная картина от описываемой в партийных речах. В ЦК ВЛКСМ всё как обычно. Рутина, которую я бы назвал «организухой», больше всего напоминала мне попытку создать для вышестоящего начальства вайб огромной важности: «Товарищи, мы работаем! Смотрите, мы организуем движ!»