Глеб Ковзик – Родная партия. Том 2 (страница 10)

– Что? – глаза Ивана округлились.

– А ведь правда, он же в международном отделе сидит, – Курочка засмеялся. – Пусть он сходит к генеральному и скажет: «Всё, товарищи, пис энд оппортьюнити. Войне хана! Звони Наджибулле».

Я усмехнулся. Если бы всё так было легко. Сопротивление будет очень тяжелым. Нужно прозондировать почву на предмет возможных компромиссов.

– Твой папа из международного, к цековским сотрудникам генсек прислушается, – сказал я, осушая стакан. – Ой, что за дрянь?

– Что было в шкафу, то и налил, – покраснел Курочка. С ним и Иван покрылся румянцем. – Буржуй ты.

– Андрей, ты плохо представляешь себе иерархию. Невозможно просто взять и так убедить генсека в чём-то. К тому же есть начальство. Оно не терпит перескоков через их голову.

– Напротив, я её как раз понимаю. У твоего папы есть возможность хотя бы выйти на связь с ним – прямо сейчас. Если не хочешь, то проси его сделать несколько набросков решения проблемы. В ЦК больше всего информации.

– Военные будут против. Это же уступка капиталистическому миру.

– Ну хорошо! – хлопнул я артистически в ладоши. – Отлично. Будем сидеть и дальше, – а у самого в мыслях проскочила дата – до восемьдесят девятого. – И ни реформ, ни ускорения, ничего. Сам сказал, что стране будет тяжело.

– Ладно. Я попробую, но ничего не обещаю.

– А теперь предлагаю расслабиться! – Курочка достал гитару. – Чокнемся напоследок, чтобы закрыть этот большой и генеральский разговор. Итак, начали:

Он бренькнул по струнам и запел Окуджаву:

– Пока Земля ещё вертится, пока ещё ярок свет, Господи, дай же ты каждому, чего у него нет…

—

* – нем. вперёд

Глава 5. Меж трёх огней

В блокноте карандашом подчеркнуты три слова: кооператив, Ленин и Бухарин. Фамилия последнего под очень жирным вопросом. Готова ли партия принять полемику о прошлом, неизвестно, но начинать с чего-то надо же.

Потом я пририсовал ещё вопрос – речь о Лигачёве и Яковлеве. Даже не знаю, погонят ли меня сразу же, если начну форсировать только начавшиеся процессы.

Яковлев оказал на меня сильнейшее давление – либо вхожу в состав группы, работающей над будущей программой КПСС, либо дальше я сам по себе. Такой подход ко мне непонятен: если раньше мне доводилось с ним встречаться на совещаниях для агитационно-пропагандистских работников, где всё проходило спокойно, то сейчас он как взъерошенный – пытался поставить меня в уязвимое положение перед Лигачёвым.

В других условиях я бы сам согласился на участие. Протолкнуть свои идеи на всю страну – нет площадки идеальнее в СССР, чем съезд КПСС: всё принятое на нём будет действовать как набор неукоснительных директив, а прописанное в программе – заучиваться и разжёвываться по несколько раз. Но сейчас в отделе у меня сложное положение: нужно работать с тем, что раздобыла Гиоргадзе в ИНИОН, а именно с различными вариантами социалистических реформ в экономике; нарушить обещание, данное Лигачёву, что соприкасаться с подготовкой документов для будущего съезда я не буду; наконец, само историческое время – оно явно не готово к тому, чтобы принять сверхрадикальные изменения.

– Ну что там? – спросил меня Анатолий Черняев, помощник генсека и заместитель заведующего Международного отдела ЦК КПСС. Седой мужчина уже долго ожидал ответа. – Ладно. Пока жмётесь со своей бумажкой, послушайте вот этот абзац, – он принялся читать свой черновик: «Последние двадцать лет отмечены новыми вспышками межимпериалистических противоречий, появлением новых их форм и направлений. Эту группу противоречий капитализма не устранили ни заинтересованность в объединении сил, ни военная, экономическая или политическая интеграция, ни научно-техническая революция. Последняя ускорила процесс интернационализации капиталистического производства, усилила скачкообразность развития стран капитализма…»

Понимая, что от меня ждут как минимум солидарности с таким суждением, я довольно хмыкнул, кивнул и вновь взглянул на свои бумаги:

– Не знаю, сможем ли мы протолкнуть такое. Вдруг возникнет сопротивление?

– Наверху? – усмехнулся он. – Если вы про свои идеи, то риск самый что ни на есть настоящий. Вас могут обвинить в ревизионизме, отходе от генеральной линии.

Я кое-как удержался от улыбки.

– Анатолий Сергеевич, разве мы сейчас не занимаемся тем, что определяем генеральную линию?

Черняев вздохнул.

– Ну только если некоторые кадры перестанут препятствовать. Хотя вот ваше назначение на многое повлияло. С Нового года в ЦК старые кадры уходят, новые приходят… Пономарёв ушёл.

Поскольку я не мог вспомнить, кто это, прокомментировал расплывчато: «Довольно-таки удивительно».

– Простите? – возмутился Черняев. – Что удивительного? Он же из-за вас ушёл.

Тут уже я искренне удивился.

– Это ещё почему?

– Приехала итальянская делегация ИКП. Вы ведь после фестиваля молодёжи популярны на Западе. В Риме ищут местечко для нового парка, и коммунисты активно продвигают эту инициативу на местах. Интересные идеи заразительны, и в итальянской компартии решили, что с вами можно и нужно поговорить. В итоге отправили на совещание товарища Лигачёва, а Бориса Николаевича нет.

– А зачем Ельцин на совещании с делегацией ИКП?

– Да при чём тут Ельцин? – засмеялся Черняев. – Я про Пономарёва! Ах, простите мою бестактность. Вы же из ДРА только вернулись.

– У меня нет контузии, если вы об этом.

– Но в Секретариат передали проект постановления о вашем награждении.

– Это верно, меня ранили в Афганистане… Хм, а откуда вы знаете про награду?

– В ЦК люди работают, а не калькуляторы. Трепачи везде будут.

– И вот это вот всё привело к тому, что Пономарёв ушёл?

– Нет, конечно, вами воспользовались, – Черняев уткнулся в черновик. – Вы высоко взлетели, а в небе птица хорошо видна. Итальянцы просили вас на встречу, а Пономарёва не пригласили, хотя он всё время работал с их компартией.

– И как, успешно трудился? – спросил я.

– Работал он весьма необычно – ИКП стала критиковать и осуждать СССР и КПСС. Вообще сложилось впечатление, что нашего Пономарёва они не переваривают. Это всё и привело к тому, что Пономарёв… несколько вышел из себя и сказал лишнего. То ли Политбюро решило, то ли сам генсек определился, не знаю, но вы оказались катализатором кадрового вопроса.

– Так его отстранили?

– Ох, Андрей Григорьевич, давайте вернёмся к нашим овцам.

Я показал ему проект текста с разделом об экономике. Понимая, что это всё будет изрезано, спилено и переделано под удобоваримый для идеологии речевой суп, протёр уставшие глаза и отвернулся. Черняев читал и всё громче вздыхал.

– Слушайте, но ведь это же экономика, тут на бумаге одна сплошная экономическая тарабарщина, а мы с вами должны были обсуждать международную обстановку. Наши отделы взаимодействуют по вопросу международного раздела будущей программы КПСС, оставьте экономику экономистам. И да – Бухарина вставить в текст настолько смело, что можно прослыть в ЦК идиотом.

– Я и правда весь час думал только об экономике.

– Ну, всё! Значит, пора отдохнуть.

Пожав плечами, я направился в комнату, где расположили столик со съестным. Команде консультантов, «допиливавших» партийные документы перед съездом, всегда делали что-то вроде кофе-брейка: простой чай, небольшие пирожки и бутерброды. Я улыбнулся:

– Что ж, наша власть совсем не такая.

– Наша – это какая?

– Да это я так, мысли вслух.

– А что бы вы желали здесь видеть, Андрей Григорьевич? Эклеры?

– Нет, напротив, как раз такая простота меня устраивает.

Мы перекусили, а затем вышли прогуляться по снежным тропам. Государственная дача была отдана в наше полное распоряжение – люди приезжали и уезжали, работали с текстом, потом исправленное исправляли… Бумажная бюрократия, производство текстуального пространства. Жаль только, что народу от этих бумаг ничего не перепадёт. Я всё-таки чел из информационной эпохи, где ценность сообщения определялась краткостью, а не заполнением документов водой…

На истфаке мы про таких одногруппников – генераторов текста говорили: «Привет, нейросеть!»

Привыкнуть к такому подходу было сложно. Работа в ЦК КПСС казалась просто ответственной, а не бумажно-ответственной, а оказалось, что после контактов с людьми вторым по важности делом является бумаготворчество. И в чём преимущество больших партийных документов? В потоке текучих мыслей читателю придётся очень долго вылавливать суть.

Между тем времени у страны оставалось всё меньше. После разговоров с близким кругом я пришел к трём пунктам, на которые планирую давить в первую очередь: Афганистан, масштабное сокращение расходов и кооперативная собственность как механизм накопления капитала и товарного изобилия. Афганистан совершенно бесполезен – судя по тем переводным статьям, что присылают в ЦК разные ведомства, от КГБ до МИД, мы, советские, теряем престиж, нас называют империалистами даже западные левые, с которыми мы должны быть вроде как на «ты».

Коллектив мне попался интересный: сухо поздравив с назначением, он сразу ушёл в работу, обозначив холодную стену недоверия. Ну, ещё бы: без долгого согласования так легко залетел новый кадр…

То, что мной хочет воспользоваться Лигачёв, уже не особо скрывалось. По логике Егора Кузьмича, я должен был вылавливать косяки Яковлева, выведывать его идеологические планы, а ещё препятствовать излишне ревизионистским решениям в отделе. Очень интересно, и как мне это делать? «Александр Николаевич, вы что, ревизионист? Мой начальник – ревизионист, вы только посмотрите!»