Глеб Ковзик – Родная партия. Том 2 (страница 11)
Казалось бы, получил высокую должность с реальной властью, а как был не свободным в действиях, так и остался им. А вдруг и генсек не настолько свободен? Есть ли всевластная должность в стране? Сосредоточие в Системе на генсеке, конечно, но в аппарате столько центров политического влияния, что вся эта власть растекается, превращается в межотраслево-отделово-согласовательскую. Единственное весомое «но» – кадровые вопросы. Решающее слово за Горбачёвым.
– Позавчера вернулся с тамбовской областной конференции, – начал разговор Черняев. Он шёл лёгкой походкой, ступая на искрящийся снег. – Предсъездовская, два дня шла.
– И что там? – поинтересовался я.
– Начались интересные процессы.
– Очень расплывчато звучит.
– Партийные работники ожили, полезло наружу желание исправить, покончить с безобразиями в стране.
Я хмыкнул.
– Это же прекрасно.
– Да, это позитивная тенденция.
– Мы должны усилить её.
Черняев повернулся ко мне.
– Для этого мы готовим двадцать седьмой съезд…
– Знаю, Анатолий Сергеевич. Готовим с апреля восемьдесят пятого. Долго тянется предсъездовая подготовка, – пытаясь не сказать что-то лишнее, я подбирал такие прогнозы, которые покажутся ему смелыми, но не бредовыми: – Только проблема в том, что времени у нас не так много. Неблагоприятные тенденции в экономике не ждут – они развиваются. Как бы не опоздать на поезд!
– Видно, вас это интересует больше всего – экономика. Отраслевому отделу не повезло получить такого рьяного поборника экономических вопросов.
– Если государство обанкротится, то как СССР будет существовать? Всё очень серьезно. Экономическая тенденция налицо. Ну, допустим, вы международник, а я выходец из идеологии. Разве это мешает обсуждать положение дел в народном хозяйстве? Давайте будем честны: Афганистан разрушает возможности на развитие социализма в нашей стране. Да и вообще все перспективы идут на слом.
Черняев ничего не сказал, промолчал, уверенно шагал дальше. Я принял это как боязливый намек на согласие и продолжил свою мысль:
– Так вот. Думаю, вы понимаете, насколько вредит репутации партии и государству ситуация на южной границе. Если точнее, ущерб можно описать как крайне тяжёлый.
– Откуда такой пессимизм? Из Кабула?
– Я видел, в каком состоянии НДПА, как афганский народ к нам относится. Это ненормально, ведь, судя по их реакциям, раньше к советским людям относились доброжелательно, а теперь… В меня стреляли на улице, попали в переводчицу. Да нет, девушка жива, но покинула Афганистан раньше срока. А потом и я его покинул.
Черняев молчал.
– И думаю, для ускорения социально-экономического развития, для сохранения имеющихся рубежей потенциально важно донести идею как можно более скорого закрытия этого вопроса.
– Вы сумасшедший, – усмехнулся мой собеседник. – Да разве это возможно?
Я пытался вспомнить на ходу, какие варианты были из моего времени. Ох черт, ну почему память такая дырявая! Вот, вспомнил. Кипр. Там же разделительная полоса – север и юг не имеют общей границы, потому что есть территориальный коридор ООН. Что ещё? Украина. Два армейских корпуса Индии по всей демилитаризованной линии. Ещё натовцы в Косово сидели. Да были же такие случаи в истории!
– Вы знаете, я идеолог, и мои задачи сугубо идеологические. А вы, Анатолий Сергеевич, у нас международник. Кажется, вам известно, что на острове Кипр развёрнута миротворческая миссия ООН…
– Да.
– Так если есть такие варианты, может быть найдётся способ это урегулировать? Оставить за нами статус наблюдателя в Афганистане, а самим покинуть страну и не тратить на брежневскую авантюру силы и средства?
– Боюсь, ваши предложения не примут военные и сторонники межблокового противостояния. Первые сочтут это сдачей позиций и пустой тратой ресурсов, а вторые – потаканием капиталистическому миру.
Я остановился, положил ему руку на плечо и сказал:
– Ну что ж, значит, будем топтаться и дальше, – заметив печаль в глазах собеседника, в шутку процитировал Брежнева из агитплаката, стыдливо спрятанного кем-то за шкаф в моём кабинете. – Мы хотим мира, прочного мира, фундаментальная основа наша во внешней политике…
Черняев молчал, но его лицо горело – и не факт, что от холода.
У меня резко заныло плечо.
– Вы в порядке?
– Это после ранения… На холоде болит сильнее.
– Пойдём в тепло – вы отдохнёте, а я поработаю, – сказал он, и добавил: – Быть может, всё у нас получится, если осмелиться на рискованный шаг.
Ещё десять минут походили в молчании, а затем вернулись в дом.
Машина привезла меня на Котельническую набережную. Взяв с собой продуктовый набор из «Берёзки», на лифте и, подкусывая от голода «Брауншвейгскую», я поднялся на нужный этаж и сунул ключи в замок.
А дверь открыта. Хм. Привет, комитетчики? Дневник-то внутри… Чёрт побери, ну какой же я неосторожный!
Носком туфли раскрыл дверь полностью и прислушался. Поёт женский голос.
– Только не ты…
– Андрюша!
Лира выбежала из кухни, прискакала, обняла и заставила меня уронить на пол бумажный пакет; полетела колбаса, по полу покатились сосиски, укатилась шайба сыра по д коридорный шкаф, а меня всё целовали – в щёки, в лоб, но только не в губы. Завершив процесс излияния нежных чувств, Лира звонко закричала:
– Я вернулась! Наконец-то я вернулась. Как хорошо оказаться в Москве, когда ты вернулся.
Видимо, мое лицо было настолько гневным, что она отпрянула, отстранилась:
– Ты что… не рад?
– Чему должен быть рад? – Прошёл на кухню, сбрасывая с себя туфли, пальто и шапку. – Чему? Было ли письмо от тебя? В Кабул ты писала?
– А зачем мне писать? Ну да, отправляла же что-то…
– Что-то! – засмеялся я саркастически. – Она что-то отправляла!
– Откуда этот надменный тон? – Лира подняла одну бровь.
На ней было платье – нет, целый костюм – из ярко-красного цвета. Оно горело, светилось алым, и это платье, едва прикрывшее колени, и этот пиджак с коротким рукавом, и все эти золотые цепочки, скрепляющие талию, и эти очень длинные белые бусы – ими можно было задушить несколько человек за раз.
– Оттуда же, откуда твое полное безразличие ко мне. Моя жизнь была на волоске, а ты в своей Германии даже не удосужилась приехать.
Лира медленно опустилась на стул, положила ногу на ногу и закурила тонкую сигарету.
– И не кури здесь! Черт бы тебя побрал! – Я открыл форточку и выбросил наружу дымящуюся сигарочку.
– Так, что за истерика? Возьми себя в руки.
– Это ты себя возьми в руки. Я твой законный муж.
Лира засмеялась:
– Прошел почти год, а мне уже указывают на статус. Советская семья – ячейка социалистического общества? – кошачьей походкой она подобралась ко мне. – Ты забыл? У нас договорённость. Моя жизнь – не твоя, а твоя безразлична мне. Мы только друзья, близкие и не более того.
– Ты и как подруга – полное дерьмо.
Пощёчина влетела мне с размаху в правую щеку. Я легко, смиряя ярость, оттолкнул её от себя:
– Дура. Глупая дура, строящая себя под интеллектуалку. Ты как типичная либераха – живёшь в мире грёз и сладкой ваты, думаешь, что умнее всех. Где твоя эмпатия? Ты же эмоционально на уровне эмбриона. Ты просто спичка!
– Да пошёл ты, козёл поехавший. Поверил в свою безумную сказку про ядерный апокалипсис, про ядерную войну и бомбардировку, и теперь всем мозги компостируешь. Лучше бы лёг в психиатрическую больницу, да пожил бы под сенью проверенных врачей! Ради тебя я отказалась от многого.
– От чего же? – усевшись за стол, я прикрыл лицо газетой, делая вид, будто игнорирую её. На самом деле даже видеть не желал эту дуру. – У нас договорённость. Брак ты получила, бронь от сплетен тоже.
Сквозь бело-серую бумагу, где красовалась надпись «Известен всей Кубе», в меня влетела сосиска.
– Не бросаться едой!
– Хочу и буду. И вообще, пошёл вон из моей квартиры.
– Она и моя тоже! Я твой муж, между прочим.