Глеб Ковзик – Институт Подмайне (страница 8)
Глава 4
Утренний звонок. Экран айфона – номер неизвестный, но точно черногорский. Я уже привык к цифрам 382 от местных поставщиков различных услуг, весьма похожих на телефонных мошенников, долбящих на твой номер порой по несколько раз в день. В трубке затараторили на сербском, причем весьма тяжелом для моего восприятия.
– Что вам нужно? – спросил на русском. – Ja sam Rus, govorim polako*.
Тогда мужской голос перешел на более понятный суржик.
– Господине, приезжайте в монастырь. Приехал настоятель Симеон. Он в своем кабинете и ждёт вас.
Ну наконец-то! Водителя подгонял словесно и барабанной дробью туфлями, чтобы скорее доставил в Подмайне. Майнский пут, соединявший роскошный отель, в котором я обитал, с монастырем встал в пробке.
– Быстрее можно? – занервничал я. – опаздываю на встречу.
– Тут авария, – пожал плечами шофер.
Вскоре увидел произошедшее. Огромный синий автокран проехался по маленькой машинке – кажется, это был серебристый двухместный электромобиль, на котором здесь нередко гоняют. Пока одни кричали на водителя, а его согласно служебному инстинкту защищал полицейский, вероятный виновник трагедии что-то кричал в небо. Лицо его было исцарапано. Опустив стекло, сквозь гудки автомобилей и вопли услышал пространное:
– Она явилась, эта голая дева стояла посреди дороги! Дева мешала ехать вперёд.
– Что это с ним? – спросил я.
– Ай, не обращайте внимание. Ракию пить надо в меру, – усмехнулся мой водитель и повез объездными дорогами к монастырю.
По традиции высадили меня в пяти минутах ходьбы от его стен. Белая рубашка прилипла к спине, а ноги горели от раскаленной почвы. Охранники пропустили внутрь.
– Я плохо гОворю русски, – сказал Милорад, начальник службы безопасности монастыря, протягивая лист с ручкой. – Потпис, молим.
За маленьким столом его рост казался ещё больше. Сколько в нём? Два метра?
Бумага оказалась заявлением в двух листах и на двух языках. По левую сторону – описание обязанностей на сербском, по правую – на русском. В перечне из двадцати пунктов значилось: что, как и когда можно делать или не делать на территории монастыря.
Но тут же на втором листе указано особое соглашение с некоммерческим благотворительным фондом «Институт Подмайне». До сей поры фонд строго держали в тени: только слухи, только официальные заявления представителя госпожи Станкович, только малозначительные факты существования и только посредственные, бесполезные документы, которые доставали из папок полистать монахи.
Из газетных статей можно было узнать про восстановление церковных реликвий, для чего использовалась площадь монастыря, а также о редких акциях благотворительности на Пасху и Рождество.
Если медведица не соврала мне, то она и правда не знает, чем на самом деле все эти годы занимался институт, существовавший за её деньги и под её эгидой. Формально организация служит ей, а Гришин отвечает за лояльность сотрудников и конспирацию; в этой схеме ещё участвуют Симеон с Пименом – два священника, которые играют роль «тепловой ловушки» для общественности, отвлекая общественность от лишних вопросов. Монастырская братия исполняет священный обет и помогает Елене Станкович в благих начинаниях. Всё прекрасно, всё просто и во имя веры.
«Должен признать, моя любимая медведица, что благотворительный фонд «Подмайне» в таком отношении у тебя получится исключительно удачным», – сказал я себе, разглядывая заявление. – Всем пускают пыль в глаза: защита традиционных ценностей, опека над православными драгоценностями, работа над историей и поиск утраченных реликвий. В действительности же монастырь превращен в секретную тюрьму для родственницы Елены, с которой есть большие проблемы»
Елена хотела узнать, что с ней сейчас на самом деле, есть ли в Черногории след её дяди, претендующего на кресло председателя корпорации, а ещё исполнить окончательное решение вопроса. По-видимому, сегодня на шаг приблизился к исполнению.
– Что это? – ткнул ручкой в лист.
– Про́чи.
– Я уже прочитал. Это что, пропуск? Вы мне пропуск выписываете?
– Да, прочи.
Пластиковая карта с фотографией, взятой из миланского выступления в 2021 году, сильно позабавила меня. Я тогда был самым перспективным. Смешок вызвал недоумение у Милорада:
– Шта?**
– Све добро, хвала. Довидження***.
Высокий черногорец сразу переключился обратно на просмотр телевизора.
Очевидно, вчерашний разговор на Гришина повлиял на строптивых. Либо Лена ответила на их бесконечную бомбардировку письмами: «Кто это? Это шутка? Зачем нам аудитор? Ааа!».
На выходе из кабинета меня внезапно поймал Гришин. Он был всё так же с хищным оскалом, но сейчас в разговоре проявил, зацепил за локоть своей ручищей:
– Ты всё-таки решил копать? – спросил мужчина-гора. – Упертый малый, ничего не скажешь.
– Да, иначе никак.
– Пацан, ты не торопись. Подумай хорошенько, нужно ли оно тебе. В Черногории есть много способов поразвлечься, – он улыбнулся сверх меры, – или на крайняк убиться.
– Это угроза? – моя бровь поднялась от напряжения.
– Нисколько, Слава, нисколько. Хочу тебе напомнить, что как бы тут всё не так просто. Один неверный шаг только усугубит положение и затворницы, и семьи Станковичей. Ещё здесь натурально опасно, – он уперся в меня. – Ну не дипломат я, понимаешь? Объяснить сложно. Школа жизни у меня уличная. А ты как залётчик с чужого района.
– Тогда объясни по-простому. Похоже, что скоро меня ужалит скорпион или змея, раз так пру напролом.
Я пригласил его в маленький сад прямо под крепостной стеной. Маленькие огненные цветки лежали ковром по земле: оранжевые, желтоватые и лимонные, с необычными язычковыми лепестками, они волнами колыхались на ветру. Рядом находился источник воды – икона, выполненная мозаикой и с позолоченными нимбами, царственно возвышалась над краном.
– Ты теперь член нашей семьи? – задал риторический вопрос Гришин. – Столько внимания к тебе, московскому мальчику-зайчику… Вчера мы поговорили с госпожой Станкович. Наверное, было неправильным поступком отшить тебя куда подальше. Ты пойми правильно, после той лысой журналюги все на стрёме, сильно разнервничались, и если бы не слово твоей благодетельницы…
«Значит, всё-таки помогла медведица», догадался я.
– Что ты подразумеваешь под семьей? Вы в монастыре постоянно темните, говорите намеками и угрожающими посылами.
– Семья – это коллектив, который здесь работает, – ответил Гришин. – Мы все одна большая семья, пусть одни ходят в рясе, а другие в простых футболках и джинсах. С двадцатого года монастырь живет только для того, чтобы сохранить тайну госпожи Станкович, – тут он подошел ко мне и положил большую руку на плечо. – И скоро ты будешь посвящен в неё, если станешь меня слушаться.
– Сгораю от нетерпения, что же вы тут прячете, – усмехнулся я. – Горы ворованных денег? И всё в крипте?
– Нет.
– Миллиарды честных денег из нефти и газа?
– Честно? Лучше бы мне не довелось знать об этой девке. Это не совсем человек даже. Ну, монахи верят, что она без души, но я бы наоборот сказал – душа есть, только нечеловеческая.
– Девке?
– Да. Затворница из родственниц Станковичей живет в монастыре.
– Мария которая? Почему я я её никогда не видел, хотя уже неделю хожу сюда?
– Её состояние здоровья слишком тяжелое, чтобы она свободно разгуливала по внутреннему двору. Да она практически не выходит из палаты, и слава богу.
– И всё, чем занимается фонд, заключается в обслуживании этой затворницы? Тогда к чему такой беспрецедентный уровень безопасности? Пресса ни за что бы не проскочила через такие большие стены, – я своим взглядом осмотрел крепостные сооружения. – Да тут полиция-то штурмом не возьмёт…
Гришин помолчал несколько секунд, затем расслабленно улыбнулся:
– Скоро ты всё поймешь, пацан, – кивком мне указали на последний этаж главного корпуса. – Он тебя ждёт. Иди. Удачи.
Ну просто день вознаграждений. Поговорить с настоятелем – после недели унизительных отговорок! Я бросил своего собеседника, даже не попрощавшись, и спешно поднялся наверх.
Симеон, мужчина на удивление относительно молодой и совсем не возрастной старик, как его главный помощник, корпел над полученными документами. В отличие от кабинета Пимена, в его резиденции имелся только длинный стол, шкафы и полки с книгами, а также два компьютера: один прямо за рабочим местом, а второй, странный ноутбук, чью марку я не распознал, стоял за отдельным письменным столиком напротив высокого окна. Одинокий крест висел на белой стене.
Очень пресно. Ни золота, ни богатств, ни расписных вещей. Грустно даже, с детства, когда крестили, я привык к тому, что церковники ограничений в золоте не знают. А тут такая громкая скромность.
Настоятель просил отдать весь портфель целиком, лично вычитывал каждую строку и где-то делал подчеркивания карандашом; досконально изучил приказ о проведении проверки, служебное задание и программу. Особое внимание было уделено личному письму госпожи Станкович, запечатанному в двух конвертах: его содержание мне было неизвестно, но судя по реакции бровей, Симеона она явно удивила.
В его внешности имелось что-то отталкивающее. Одет Симеон был как и все монахи, лицо – суровое с мешками под глазами, сами глаза холодно-серые, с тяжелыми междубровными морщинами; в черной бороде имелась проседь, как и в остальных волосах, собранных в косичку. Губы его шевелились едва заметно, тонко двигались в такт мысленно читаемому.