Глеб Дибернин – Предательница (страница 2)

«Осторожно», – сказала в голове одна часть.

«Поздно», – откликнулась другая.

– Я сейчас закончу сет, – сказал он, – останься на пару песен?

Она кивнула, но ничего не сказала. Алёна просто вернулась на скамейку. Он снова взял гитару. Его пальцы стали быстрыми, точными, как будто только что он взял ноту, а теперь играет мелодию по памяти.

Алёна вытащила сигарету, зажгла, сделала затяжку и медленно выдохнула дым. Она отчетливо ощутила обволакивающее ее желание.

Пальцы Артёма скользили по струнам, будто он касался не дерева и металла, а чего-то живого, кожи, шеи, бедра. Алёна смотрела на него, стараясь сохранить на лице нейтралитет, но внутри всё было иначе. Внутри начинало раскручиваться то самое колесо, которое она знала наизусть: от взгляда, к трепету, от трепета к жару, от жара к падению.

Он пел про любовь, но не слащаво и не пафосно. Артем пел с грустью, которой невозможно было притвориться. Его голос неуклюже обволакивал, ласкал слух, проникал под кожу. Он не кричал о страсти. Он пел о потере. Это было хуже. Алёна не выдерживала потерь.

Он снова взглянул на неё мельком, но так как будто обжег ее. Она почувствовала этот взгляд в горле, в груди, внизу живота. Где-то глубоко между ног, в той самой точке, где зарождались все её ошибки.

«Не смотри на него так», – мысленно одёргивала себя она. «Ты же обещала. Обещала себе».

Но Алена не могла уже с собой ничего поделать: ноги уже скрещены, губы приоткрыты, дыхание все чаще. Его гитара будто её тело, и он знает, как с ним обращаться. Предательница внутри проснулась полностью. Она тянулась к нему, как цветок к свету, как голодная кошка к руке, несущей молоко.

Он закончил песню и, не глядя, спросил:

– Любишь БГ?

Алёна вздрогнула, будто он спросил что-то интимное, а ведь это и было интимное.

– Зависит от настроения, – ответила она. – Иногда его тексты лучше, чем секс.

Артём усмехнулся, повёл плечами, отложил гитару в футляр. Он не спешил, не шёл к ней, не приближался. Он просто был. И его присутствие разносилось по воздуху, как запах жареного хлеба, от которого невозможно устоять.

– А ты какая по натуре? – вдруг спросил он. – Прожигаешь или наблюдаешь?

– Я… – она запнулась. – Я чувствую. Слишком много, слишком быстро, и слишком вкусно.

Он кивнул, будто понял, и подошёл ближе. Всего на шаг, но этого было достаточно, чтобы от него дохнуло ветром, кожей, табаком и чем-то ещё… мужским.

Он сел рядом, не напротив, а рядом. Слишком близко для друга. Их локти почти касались. Она чувствовала тепло его тела. Он был рядом. Слишком рядом. Сердце застучало.

– Есть одна, – сказал он. – Старенькая. Хочешь? Я сыграю только тебе.

Она кивнула, не найдя слов. Он вновь достал гитару. Настроил струны. Посмотрел в небо. Глубоко вдохнул.

– Слушай.

И зазвучало.

Негромкая, медленная мелодия. Песня, в которой не было ничего сложного, но каждое слово, будто о ней, каждая нота, будто под неё. О том, как иногда мы встречаем людей не вовремя. О том, как желание может быть не спасением, а проклятием. О том, как тела запоминают прикосновения сильнее, чем разум обещания.

У неё внутри всё развернулось. Каждая клетка, каждая нервная точка хотели его. В её животе сжалось, в горле пересохло. Она смотрела на него и понимала, она уже не здесь. Она уже там, где она всегда, там, куда её ведёт предательница.

Он допел, замолчал, и не смотрел на неё.

Алена посмотрела на него долго. Слишком долго для приличной девушки. Это был «говорящий» взгляд без слов. Её рука легла на его неуверенно, но твёрдо. Она сделали свой выбор. Артем не отдёрнул руку.

– Пойдём, – прошептала она.

Он посмотрел на неё без удивления.

– Куда?

– Туда, где всё будет ошибкой.

Он кивнул. И они встали.

Алёна открыла дверь квартиры ключами, которые дрожали в руке, но не от холода, а от желания. Артём стоял за её спиной, близко, так близко, что его дыхание щекотало кожу шеи. Он не касался её, ни рукой, ни губами, ни даже взглядом. У нее было ощущение, будто он уже давно внутри неё. Там, где нельзя притворяться и где нельзя врать.

Она вошла первой и сразу же развернулась. Он шагнул следом за ней и закрыл дверь, ничего не говоря. Алёна тоже молчала. Он не озирался, не оценивал обстановку, не делал вид, что пришёл выпить чаю. Он просто смотрел на неё, и она – на него. Они стояли друг напротив друга. В этом расстоянии было все: ожидание, дыхание, внутреннее дрожание, напряжение, от которого становилось больно внизу живота.

– Я не знаю, зачем ты здесь, – сказала она, наконец. – И мне, наверное, всё равно.

Он не ответил, просто подошёл. Его рука легла на её щеку. Мягко, осторожно, как будто он пробовал, можно ли её касаться. Она позволила. И всё. Этого было достаточно, чтобы всё сорвалось с петель.

Пальто с её плеч слетело на пол. Он жадно смотрел, как она не спеша расстёгивает пуговицы. Одна. Вторая. Третья. Как будто это было представление, но не для него, а для неё. Он стоял, не шелохнувшись, и смотрел, как она сбрасывает на пол свои защиты. Одну за другой.

Под пальто на Алене было простое тёмное платье, гладкое, сдержанное, почти монашеское. Однако ткань была тонкая, а Алена без белья. Он понял это, когда она приблизилась.

Она подошла к нему, встала лицом к лицу. Они были почти одинакового роста. Его дыхание стало чаще. Он не отступал и не атаковал. Он ждал. Это был вызов.

Алёна положила ладонь на его грудь. Почувствовала, как под ней бьётся сердце. Быстро и сильно. Как у неё.

– Всё ещё хочешь? – прошептала она.

– С ума схожу, – ответил он.

И тогда она неспешно поцеловала его. Она целовала его, как будто не собиралась отпускать. Она целовала, как будто это был последний мужчина в мире. И, может, он и был им. Для этой ночи так точно.

Он прижал её к стене. Руки скользнули по её талии, по бедрам. Он тронул её, как будто боялся разбить. И она сдалась. Полностью. Молниеносно. Словно её тело давно знало, куда идти. Как двигаться. Как открыться.

Он поцеловал её резко, жадно, глубоко. Как будто она была глотком воды после пустыни. Он жадно втянул её дыхание, её губы, её суть. Алёна в ответ выгнулась, отозвалась всем телом. Ее пальцы сжали ткань его куртки, потом забрались под неё, на кожу, в тепло. Они почти не двигались от двери. Он прижал её к стене, она закинула одну ногу ему на бедро, и их тела уже искали точки совпадения, нужные изгибы, ритмы, которые нельзя объяснить словами.

Они почти не говорили. Были слышны лишь дыхание и стоны. Одежда падала на пол не как в кино, а с нервным нетерпением. Он взял её сначала на кухонном столе, потом в коридоре, а потом в кровати, с тишиной, с касаниями, которые были похожи на молитву.

Он шептал ей на ухо:

– Ты тёплая… слишком.

Она отвечала шёпотом, не разбирая слов. Только губами, только руками. На кровати они падали, как в воду. Голодные, смелые и голые тела. Они искали друг в друге не утешения, а удовольствия. Сначала физического, потом дикого, а потом чего-то ещё, о чем не признаются вслух.

Артём оказался не просто страстным. Он был внимательным. В каждом его движении было ощущение, что он читает её, как ноты. Он угадывал её дыхание, её сгибы, её слабости. А она… она растворялась в нем без остатка, без условий.

Она не считала оргазмы. Ей было это не нужно. Всё слилось в один непрекращающийся импульс. Её бедра болели от напряжения, пальцы сжимались в простынях, горло хрипло от сдержанных криков. И в каждой вспышке, в каждом рывке, в каждой паузе между поцелуями были только он и она. Не было ни имен, ни разговоров. Только тела и только язык кожи.

Предательница внутри пела. Она вела процесс, как дирижёр. Она подсказывала, когда издать стон, когда выгнуться, когда сжать его бёдра ногами и не отпускать. Это было не просто желание, это было слияние. Как будто их тела были когда-то одним, и вот, наконец, снова нашли путь друг к другу.

Ночь прошла, как наваждение. Как сон, который был слишком телесным, чтобы быть иллюзией. Она не сдерживала звуков, кричала, смеялась, плакала в какой-то момент. Он не спрашивал почему, просто целовал. Она кусала его за плечо. Он обнимал её за спину, так крепко, что казалось, хочет впитать. Сколько раз? Не важно. Главное не было пауз. Между поцелуями, между оргазмами, между телами, был только огонь. Он горел всю ночь.

Он тихо заснул на её груди, как ребенок. Алёна гладила его волосы и пыталась не думать, не анализировать, не считать какой он по счёту, и не спрашивать себя: «А вдруг этот?»

Она знала ответ, но всё равно продолжала гладить. Пока внутри неё не осталась лишь тишина. И предательница, наконец, замолчала. Уставшая. Удовлетворённая.

До следующего утра.

Свет пробирался сквозь жалюзи тонкими лезвиями. Он не ласкал, а разрезал. Утро наступало грубо, по-хищному, как всегда это бывает после ночей, в которых было слишком много телесного и слишком мало настоящего.

Алёна как всегда проснулась первой.

Тело ныло. Не от усталости от пустоты, заполнившей место, где ещё час назад был жар. Артём лежал рядом. Голый, вытянутый, с рукой, брошенной через подушку, будто он обнимал не её, а воздух. Он спал легко, дышал спокойно. Его лицо было расслабленным, ровным, даже немного чужим. В лице не осталось ни капли страсти.

Она лежала и смотрела на него сначала с улыбкой, потом с недоумением, затем с тем самым ощущением, которое она знала наизусть. Алёна чувствовала холод внутри. Он был весь в этой ночи, но не в этом утре. Она попыталась вспомнить, говорил ли он что-то важно, ну хоть что-нибудь. Какой-то намёк, знак, зацепку. Она ничего не могла вспомнить. Он весь был лишь телом без обещаний и без будущего.