Глеб Дибернин – После секса жизни нет (страница 8)

– Мне страшно.

Ольга усмехнулась:

– А мне – жарко. Но если мы пойдём – я надену свой лучший костюм. С вырезом. Чтобы зал знал: сильные женщины – это не оксюморон.

Ася посмотрела на них – своих.

И в её глазах вдруг блеснуло не вдохновение. А вера.

Та самая, которая не просит одобрения. А просто идёт и делает.

– Мы правда это делаем? – спросила Катя, снимая пиджак и оглядывая пустую репетиционную комнату. – Мы – на сцене?

– Ну, почти. Пока просто репетиция, – сказала Ася. – А сцена… это потом. Если не сдохнем от паники.

– Это же не сцена. Это… склад с занавеской, – прокомментировала Ольга, садясь на подоконник. – Где мой свет? Где мой бокал? Где мой монолог «я устала быть сильной, но всё ещё в пиджаке»?

Юля держала текст в руках.

– Я боюсь. Не сцены. А того, что скажу не то. Или… что скажу всё.

Ася подошла к центру. Глубоко вдохнула.

– Девочки. Это не про театр. Это – про голос. Мы столько лет молчали. Прикрывались сарказмом, терапией, делом, карьерой.

А теперь – просто скажем. Что болит. Что бесит. Что важно.

Катя встала рядом.

– А если нас не поймут?

– Пусть. Мы и друг друга не всегда понимаем. Но мы – слушаем. Это и есть главное.

Ольга шагнула к ним.

– Я начну. У меня короткий. И нецензурный. Как обычно.

Она достала лист. Прочитала громко:

«Меня зовут Ольга. Мне 39. Я врач. Я устаю от чужих тел, но не могу справиться со своим. Я не люблю терапию, но мечтаю, чтобы кто-то залез в мою голову и всё разложил. Я матерюсь не потому что злая. А потому что боюсь быть доброй».

Тишина. Юля опустила глаза.

– Это… красиво. Грубо. И правда.

Катя взяла лист.

«Катя. 37. Юрист. Разведена. Без детей. С собакой, которая писает из тревоги. Я умею защищать других. Но не себя. Мне часто кажется, что я – это просто набор аргументов, а не человек».

Юля всхлипнула. Ася подошла, молча обняла.

– Я читаю, – сказала Юля. – Только не смейтесь.

«Юля. 36. Психолог. Анализирую всех. Кроме себя. Плачу под видео с котами. До сих пор храню письмо, которое он мне не отправил. Мечтаю, чтобы кто-то обнял и сказал: ‘Ты не сумасшедшая. Ты – чувствующая».

Ольга подошла, обняла её сзади.

– Ты не сумасшедшая, Юля. Ты – наш якорь. Даже когда тонешь.

Наступила тишина.

А потом Ася встала в круг.

«Ася. 35. Креативщица. Никогда не была замужем. Влюбляюсь в невозможных. Пишу про подруг, потому что боюсь, что иначе забуду. Думаю, что если расскажу про нас – мы станем вечными. И может, кто-то тоже перестанет себя стыдиться».

Катя вздохнула.

– Чёрт. Это и правда… спектакль. Только живой.

– И мы сыграем, – сказала Юля. – Без текста. По памяти. По боли.

– По любви, – добавила Ася.

– С матом, – кивнула Ольга.

Они встали в круг.

Без режиссёра.

Без костюма.

Без страховки.

Но с собой.

Театр был старый.

Не в плохом смысле. Скорее – с морщинами, как мудрое лицо: потертый бархат, запах пыли и времени, кресла, пережившие больше спектаклей, чем большинство отношений.

Они стояли за кулисами. В руках – текст. В голове – всё, кроме слов.

Катя поправляла рукав, будто от этого зависела дикция.

Юля гладила платье, как будто это платье – щит.

Ольга пила воду. С видом, как перед хирургией.

Ася смотрела в пустоту сцены и повторяла про себя: «Это не спектакль. Это – правда. Просто правда».

Зал был почти пуст. Несколько студентов, пара критиков, один неуверенный мужчина в очках, который пришёл «поддержать эксперимент».

Ася вышла первой. Микрофон скрипнул. Она вдохнула:

– Добрый вечер. Мы – не актрисы.

Мы – женщины. Которые больше не хотят молчать.

Мы просто расскажем. Без героизма. Без пафоса. Только – как есть.

И началось.

***

Катя говорила жёстко. Чётко.

Без интонации «понравиться».

– Меня зовут Катя.

Я умею выигрывать дела.

Но не умею проигрывать отношения.

Я не хочу быть «умной женщиной». Я хочу быть – счастливой.

Иногда – глупо. Иногда – нежно. Иногда – с ошибками.

Но – своей.