Глеб Дибернин – После секса жизни нет (страница 9)
***
Юля говорила тихо.
Иногда – шептала.
Но каждая её пауза звучала громче слов.
– Мне сказали: «Ты слишком чувствительная».
Я носила это как проклятие.
Пока не поняла – это мой дар.
Я чувствую.
Боль. Радость. Страх. Надежду.
И это – не слабость. Это – я.
***
Ольга говорила громко. Грубо. И от этого – ещё честнее.
– У меня трое бывших. Два стресса. Один шокер.
Я не ищу принца.
Я просто хочу, чтобы меня не перебивали, когда я говорю «не хочу».
И да – я матерюсь. Потому что это – мой способ не плакать.
***
Ася завершала.
Её голос дрожал.
Но взгляд – был твёрдым.
– Я боюсь, что если замолчу – исчезну.
Поэтому пишу. Про женщин, которые боятся.
Про тех, кто возвращается. Про тех, кто остаётся.
Про тех, кто не идеален – но настоящий.
Если кто-то узнает себя – значит, мы всё сделали правильно.
***
В зале была тишина.
Не неловкая.
А настоящая.
Та, в которой каждое слово – осело.
Катя вышла вперёд.
Глянула в глаза публике.
И сказала:
– Если это провал – пусть он будет наш. Настоящий.
Потому что лучше провалиться собой, чем нравиться, притворяясь.
И зал – встал.
Медленно.
Без оваций.
Но с уважением.
С тишиной.
С пониманием.
***
Позже, на кухне
Юля уже закуталась в плед. Ольга пила пиво из бокала с надписью «Сильная. Саркстичная. Свободная».
Ася смотрела в экран – сообщения от театра с предложением «поставить это официально».
Катя листала фото: сцена, свет, лица. Настоящие.
– Девочки, – сказала она. – Мы сделали это.
– Мы вышли, – кивнула Юля.
– Мы выжили, – добавила Ольга.
А Ася прошептала:
– И мы остались собой.
Началось всё с выборов. Закончиться должно было оргазмом. А по дороге Юля успела потерять интерес и к тому, и к другому.
Кофейня на углу, где они сидели, была из тех, что стараются быть «винтажными» – облупленные рамы, вьющийся плющ, скрипучие стулья и музыка, которая звучала так, будто пластинка заканчивалась, но никто не решался её выключить. Сентябрьский ветер шептал о переменах, но без энтузиазма.
Юля сидела напротив мужчины, который напоминал ожившего героя из постмодернистской пьесы – Пётр. Высокий, в тёмно-синем пальто и очках с тонкой оправой. Волосы чуть в беспорядке, как у человека, который всю ночь размышлял над судьбой мира, а с утра просто забыл расчёску. Голос – мягкий, тягучий, с тем едва уловимым бархатом, который обычно бывает у актёров или лекторов по истории европейского символизма.
– Я не голосую, – заявил он, сдвигая чизкейк в сторону, будто этот десерт олицетворял буржуазную фальшь. – Всё это – иллюзия выбора. Симулякр. Демократия без субъектности.
Юля моргнула. Потом медленно отпила кофе, крепкий, как разочарование в Tinder.
– А кунилингус ты тоже считаешь иллюзией выбора?
Он кашлянул. Улыбнулся. Слишком долго. Слишком театрально. Она тоже усмехнулась – в уголках рта, в глубине глаз. Внутри неё негромко, как звон чайной ложки о фарфор, прозвенело: «Флажок. Красный. Первый».
***
Вечер в штабе
– Он прекрасен, – с пафосом сказала Юля, обмахиваясь салфеткой, словно ею можно было остудить парадокс. – Прекрасен, как философия, которую никто не просил.
Катя, в строгой рубашке и с карандашом в волосах, посмотрела поверх очков:
– То есть – бесполезен?
– Нет. Он красив. В нём есть голос, аромат «интеллектуального смятения», и… массаж стоп.
– Перед или после? – буркнула Ольга, разливая пиво в кружки, как святую воду. – Это важно.