Глеб Брук – Девушка в красном (страница 15)
В кабинете повисла тишина. Только тикали настенные часы где-то в темноте за спиной лейтенанта. Анна сжала его руку сильнее.
Лейтенант отложил ручку, сложил руки на столе. Его взгляд скользнул по лицу Кошкина, потом Анны, и на мгновение задержался на темном окне.
– Михаил Сергеевич, – заговорил он медленно, выбирая слова.
– Видите ли, в нашем деле… мы часто сталкиваемся с двумя типами историй. С теми, что имеют логическое объяснение. И с теми, что его не имеют. Первые мы расследуем. Вторые…
– он мотнул головой в сторону двери, за которой был общий зал, – вторые мы кладем в долгий ящик. Потому что бумага и инструкции не понимают слов «тень» и «шепот земли».
Он тяжело вздохнул и вдруг потянулся к нижнему ящику стола. Достал не папку, а старую, потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке.
– Но этот кабинет, он обвел рукой пространство, указав на ковер, поглощавший звук, он не просто так. Здесь иногда говорят о вещах, для которых в общем зале нет места. Ваше кладбище… Старое Никольское? Оно не первый раз всплывает в… странных историях. Не в протоколах. В разговорах. В таких вот, он постучал костяшками пальцев по тетради.
Кошкин почувствовал, как леденящая волна пробежала по спине.
– Что вы хотите сказать? – тихо спросила Анна, первой нарушив натянутую тишину.
– Я хочу сказать, что ваше «предчувствие бури», – лейтенант посмотрел прямо на Кошкина, и в его усталых глазах мелькнула искра чего-то, кроме усталости, – возможно, не просто метафора. Есть вещи, которым не нужен свет. Им нужна тьма. И тишина. Чтобы строить планы. – Его взгляд снова упал на персидский ковер, на его темные, запутанные узлы.
– Как этот узор. Со стороны
– просто красота. Но если смотреть слишком долго, начинаешь видеть в нем ловушки.
Он закрыл тетрадь и отодвинул ее.
– Формально – дело будет заведено по факту хулиганских действий неустановленных лиц. Неофициально…
– он посмотрел на них обоих,
– будьте осторожнее. Не ходите там больше. Ночь – не ваше время теперь.
Дверь кабинета закрылась за ними, оставив лейтенанта одного в кольце света лампы.
Капитан юстиции Михаил Сергеевич и его помощница, Анна, вышли в коридор. Тяжёлая дубовая дверь с глухим стуком врезалась в косяк, отсекая их от тишины кабинета, где под абажуром остался лейтенант. В воздухе пахло старыми книгами, пылью и напряжённым молчанием только что законченного, но не давшего ответов допроса.
– Ничего, тихо, сквозь зубы, произнесла Анна, поправляя прядь тёмных волос. Она не смотрела на Михаила, её взгляд был устремлён в туманное окно в конце коридора.
– Ничего конкретного. Одни намёки и страх. Он боится даже здесь, в стенах прокуратуры.
Михаил Сергеевич молча достал портсигар. Щёлкнула зажигалка, осветив на мгновение его резкие, усталые черты.
– Страх… Он тоже свидетель. Молчаливый, но красноречивый. Он нам всё рассказал, Анна. Только не словами. Тот, кто заставил его молчать о «Щёлковом пути», имеет над ним власть большую, чем наша. Большую, чем закон.
– Что это за путь, Михаил Сергеевич? Биржевая махинация? Контрабанда? – Анна повернулась к нему, в её глазах горел нетерпеливый, аналитический огонь, который он в ней ценил.
– Слишком поэтично для биржи. «Щёлоковый путь» … Шёлк. Дорога. Что-то древнее, бархатное и опасное. И этот ковёр…
– Капитан задумался, выпустив струйку дыма. – Он там не просто так. Лейтенант на него смотрел, как загипнотизированный. Будто ждал, что узоры сложатся в карту.
– Проверить его? предложила Анна.
– Историю ковра, откуда он в кабинете?
– Проверь. И эту бирку. «Щёлоковый ПУТЬ». Опечатка? Или нарочитая небрежность? Слишком бросается в глаза. Как стрелка на плане.
Они постояли в молчании. Из-за двери доносился лишь сдержанный скрип пера – лейтенант что-то дописывал в своей тетради. Михаил бросил окурок и раздавил его каблуком.
– Я вернусь. Спрошу ещё об одном. О ковре. Ты жди здесь.
– Михаил Сергеевич, стоит ли? Он и так на грани срыва.
– Именно поэтому. Сейчас он наиболее честен.
Не дожидаясь возражений, Михаил мягко надавил на ручку и снова вошёл в кабинет.
Он сидел, глядя на пустые стулья, стоявшие на причудливом ковре. Потом открыл тетрадь и медленно, старательным почерком, добавил несколько строк.
Лейтенант вздрогнул, услышав шаги. Его глаза, широко открытые в свете лампы, метнулись к капитану, затем снова к узорам под ногами.
– Капитан? Вы забыли что-то?
– Да. Спросить, откуда в вашем кабинете такой диковинный ковёр. Персидский?
– Не знаю… Привезли после ремонта. Складское имущество, – голос лейтенанта дрогнул. Он закрыл тетрадь ладонью, будто пряча написанное.
Михаил медленно обошёл стол, его взгляд скользнул по тёмно-бордовым, иссиня-чёрным переплетениям. Ковёр действительно был старым, дорогим. И чужеродным в этом казённом интерьере. Он наклонился, отыскал маленькую тканевую бирку в углу.
«Щёлоковый ПУТЬ».
– Опечатка, быстро сказал лейтенант, следя за каждым движением капитана.
– Должно быть «шёлковый». Наверное, писали неразборчиво…
Но, пока он рассматривал коврик и бирку, пытаясь найти еще хоть одну подсказку…
Михаил провёл пальцем по буквам. Краска не выцвела. Вышито старательно. Он поднял взгляд на дверь, на ту самую, за которой осталась Анна. И замер.
На тёмном дереве, на уровне чуть выше головы, появилась крошечная, ярко-алая точка. Она дрожала, будто живая. Как капелька свежей крови. Или прицельная метка…
Ледяная волна пробилась по спине. Инстинкт, отточенный войной и работой в органах, крикнул внутри.
– Ложись! заорал он, оборачиваясь к лейтенанту.
Но было поздно.
…Михаил увидел, что на двери появилась красная точечка, а когда ручка двери повернулась, раздался выстрел.
Медленная, как в кошмаре, поворотная ручка. Щелчок. И резкий, оглушительный хлопок, разорвавший тишину кабинета. Не громкий, приглушённый – выстрел из оружия с глушителем.
Лейтенант дёрнулся всем телом, словно его ударили током в грудь. Его стул отъехал назад, врезался в стену. Удивлённый, почти детский взгляд на мгновение встретился с взглядом Михаила. Потом стекленеющие глаза устремились к причудливым узорам ковра, которые теперь должны были принять новый, жуткий рисунок.
…и лейтенант упал с раной и стекающий кровью.
Он рухнул на пол беззвучно, мягко. Тёмное, почти чёрное пятно быстро расползалось по его гимнастёрке, впитываясь в ворс старого персидского ковра. Рука конвульсивно дёрнулась, смахнула со стола тетрадь. Она упала рядом, раскрытая, на странице, где старательным почерком были только что выведены последние в жизни слова. Теперь на них падали первые капли.
Дверь распахнулась. В проёме, окутанная дымком от выстрела, стояла Анна. Её лицо было белым как мел, глаза – огромными. В одной руке она сжимала свой табельный «наган», в другой – окровавленный кухонный нож, выпавший из руки стрелявшего, которого уже не было. Он растворился в темноте коридора, как тень.
– Михаил! её голос сорвался на шёпот.
Капитан, не отрывая взгляда от бездыханного тела лейтенанта, медленно поднялся с колен. Он подошёл к окну. За окном, в глубине ночи, над городом сгущались тучи, готовые разразиться той самой бурей, предчувствие которой висело в воздухе, плотном и тяжелом, как узоры на старом персидском ковре.
– «Щёлоковый путь», тихо, словно для себя, произнёс он. – Начало положено. И он только что стоил жизни нашему свидетелю.
Он повернулся к Анне, и в его глазах уже не было усталости. Только холодная, беспощадная решимость.
– Всё кончено. Начинается наша работа. Найти того, кто посмел стрелять в здании милиции. И узнать, куда ведёт этот путь.
Крыша встретила их ледяным, пронизывающим ветром и могильной тишиной, нарушаемой лишь завыванием в вентиляционных трубах. Рассвет был ещё далек, и в свете их фонарей мир сузился до островка скользкой кровельной жести, гигантских, покрытых копотью кирпичных труб и спутанных проводов. Следов, кроме их собственных, не было. Ни окурков, ни оброненных предметов. Лишь роса на холодном металле да голубиный помёт.
– Ничего, – сквозь стиснутые зубы процедила Анна, осматривая парапет. Как призрак.
Михаил медленно обходил периметр, луч его фонаря выхватывал из тьмы уродливые тени водостоков. Он почти уже решил, что убийца ушёл по внутренним чердачным лабиринтам, когда луч скользнул по стыку двух свинцовых листов покрытия у основания самой высокой трубы. Что-то блеснуло тускло, не как вода.
– Анна. Сюда.
Он наклонился, замер. В узкой щели, там, где свинец был смят и разодран временем, лежал ключ.
Это была не обычная вещь. Он явно был из XIX века, тяжёлый, литой, почерневший от времени и непогоды. Но его форма заставляла сомневаться в здравом смысле. Это не был ключ от двери или сундука. Его бородка представляла собой не набор зубцов, а изощрённый, симметричный лабиринт концентрические круги с расходящимися лучами, между которыми змеились тончайшие прорези. Рукоять была увенчана не кольцом, а стилизованным солнцем с лицом, не то ангельским, не то демоническим, стёртым почти до неузнаваемости. На плоском теле ключа угадывались следы букв, но прочесть что-либо было невозможно. Он лежал в своей каменной щели, как артефакт из иного мира, холодный и безмолвный свидетель.