Гизум Герко – Звезданутый Технарь 1 (страница 3)

— Есть контакт! Питание пошло на маневровые! — радостно выкрикнула Мири, и я почувствовал, как вибрация сменилась ровным гулом.

Корабль вздрогнул, когда плазменные струи из боковых сопел наконец начали выравнивать нашу траекторию, сопротивляясь инерции вращения. Горизонт планеты, который до этого бешено крутился в иллюминаторе, начал медленно стабилизироваться, возвращаясь на свое законное место. Тряска постепенно угасала, сменяясь тяжелым, но стабильным давлением, которое уже не пыталось раздавить меня, а лишь напоминало о том, что мы все еще боремся. Мы выравнивались, и я наконец-то смог сделать полноценный вдох, который показался мне самым вкусным десертом в жизни.

Дикая тряска прекратилась, сменившись странной, почти пугающей тишиной, которую нарушал лишь тихий шелест системы вентиляции. Мы вышли на орбиту — та самая точка, где гравитация наконец-то отпускает тебя из своих цепких объятий, даруя иллюзию свободы. Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как скафандр стал весить ровно ничего. Звезды за окном замерли, превратившись из безумных росчерков света в спокойные, холодные точки на вечном черном холсте.

— Мы живы… Мири, мы реально живы! — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в руках.

— Не спеши открывать шампанское, Роджер. Твоя инженерная магия сработала, но «Жаворонок» сейчас выглядит как консервная банка, по которой проехался танк. И, кстати… — Мири внезапно замолчала, ее голограмма тревожно мигнула.

Свет в кабине, и без того тусклый, начал подозрительно мерцать, переходя из желтоватого в мертвенно-белый. Где-то в недрах корабля, там, где должен радостно урчал главный двигатель, раздался тяжелый, протяжный стон, переходящий в металлический скрежет. Звук умирающей надежды. Звук, который ни один пилот не хочет слышать в открытом космосе, вдали от ремонтных доков. А затем наступила полная, абсолютная тишина, прерываемая лишь затихающим писком обесточенных систем.

— Ой-ой, — тихо произнесла Мири, глядя на пустую панель индикаторов. — Кажется, главная турбина только что подала заявление об увольнении по собственному желанию. И она не намерена возвращаться.

Глава 2: Минус обшивка, плюс проблемы

Тишина в открытом космосе — это не просто отсутствие звука. Это плотный, почти осязаемый кисель, который забивает тебе уши сразу после того, как главное корыто всей твоей жизни решает, что с него хватит. Я замер в пилотском кресле, все еще сжимая штурвал, который из вибрирующего зверя превратился в бесполезный кусок пластика и металла. Мое сердце колотилось в ритме хард-басса, но вокруг не прозвучало ни звука, кроме моего собственного прерывистого дыхания, которое в наступившем вакууме тишины казалось оглушительным.

Космос не любит тишину. Космос любит, когда что-то горит или взрывается.

— Ну что, приплыли? — выдавил я, обращаясь к темному экрану. — Это что сейчас было? Запланированный маневр по переходу в режим неподвижного памятника человеческой глупости?

Я судорожно дернул рычаг подачи топлива, потом аварийный сброс давления в инжекторах, но ответом мне послужила лишь гробовая тишина. Приборы на панели управления начали гаснуть один за другим, словно свечи на именинном торте оптимиста, который только что узнал, что торт — это ложь. Сначала мигнул и погас индикатор тяги, за ним последовал навигационный модуль, а под конец даже подсветка кнопок «Сделать все хорошо» уныло потускнела. Энергосистема судна, которую я так бережно латал на свалке, решила совершить коллективное харакири в самый неподходящий момент нашей орбитальной прогулки.

— Мири, детка, скажи мне, что у нас просто выбило пробки! — заорал я, хлопая ладонью по приборной панели в надежде на старый добрый метод «перкуссионного ремонта».

В ответ раздался сухой, металлический щелчок — звук, который в учебниках академии описывается как «последнее, что слышит пилот перед тем, как стать частью звездного наследия». Это отключились системы жизнеобеспечения. В ту же секунду я почувствовал, как гул вентиляции, к которому я уже привык, затих. Стало настолько тихо, что я услышал, как в моих суставах поскрипывает кальций. Обогрев кабины испарился вместе с надеждой на премию, и я физически ощутил, как ледяная пустота за бортом начала жадно высасывать тепло из тесного помещения «Жаворонка».

Холод в космосе — это не морозное утро в деревне. Это смерть, которая медленно облизывает тебе затылок.

На стеклах иллюминаторов, сквозь которые секунду назад я любовался изгибом планеты, начал проступать тонкий, изящный слой инея. Ледяные узоры расползались по краям, кристаллизуясь в причудливые фракталы, которые выглядели красиво, если забыть, что они означают твою скорую заморозку до состояния пельменя. Я невольно вздрогнул, и из моего рта вырвалось облачко пара. Оно зависло в воздухе, медленно вращаясь в невесомости, — наглядное доказательство того, что внутри кабины стремительно становится холоднее, чем в сердце бывшей. Пришлось снова закрыть шлем скафандра.

— Роджер, милый, я не хочу тебя расстраивать, но твое «корыто» только что официально стало морозильником для трупов, — раздался над моим запястьем знакомый голос, пропитанный густым слоем сарказма.

Над питбоем вспыхнуло голубоватое сияние, и из него материализовалась Мири. Ее голографическая фигурка в этот раз мерцала чуть сильнее обычного, подстраиваясь под аварийный режим питания. Она зависла в воздухе, скрестив свои полупрозрачные руки на груди, и неодобрительно посмотрела на заиндевевший пульт управления. В ее глазах, обычно полных озорства, сейчас читался какой-то механический фатализм, смешанный с желанием ткнуть меня носом в мои же ошибки пилотирования и ремонта.

— О, привет, голос разума. Есть идеи, кроме как советовать мне покаяться в грехах? — я попытался потереть плечи, чтобы хоть немного согреться.

— У меня есть цифры, Роджер. А цифры, в отличие от твоих мечтаний о капитанском мостике крейсера, никогда не врут, — Мири щелкнула пальцами, и перед моим носом развернулось ярко-красное табло с таймером. — Посмотри сюда. Видишь эти циферки? Это время до того момента, когда ты начнешь дышать вакуумом. У нас ровно двенадцать минут до полной остановки подачи кислорода и критического падения давления. Одиннадцать пятьдесят восемь… пятьдесят семь… О, ты уже потратил пару секунд на то, чтобы просто похлопать глазами!

Двенадцать минут. Меньше, чем мне требовалось в академии, чтобы провалить экзамен по астронавигации. Весь мой энтузиазм мгновенно сдулся, сменившись липким страхом, который холодил сильнее, чем окружающий воздух. Я смотрел на таймер, где цифры неумолимо сокращались, превращая мою жизнь в короткометражку с очень плохим финалом. Мысли метались в голове, как испуганные крысы на тонущем корабле, сталкиваясь друг с другом и не выдавая ничего конструктивного.

— Мири, это не смешно. Двенадцать минут, это даже не на один перекур! Дай мне диагностику, быстро!

— Уже сделала, не ори на оборудование, — она вывела на проекцию браслета сложную схему нашего реакторного отсека. — Тут все просто, как в старой игре «Тетрис», при условии, что все блоки сделали из взрывчатки. Короткое замыкание в главном распределительном узле реактора. Твои «высокотехнологичные» скрутки из медной проволоки и молитв не выдержали перегрузки при выходе на орбиту. Видимо, когда отвалилась та панель в трюме, произошел скачок напряжения, который превратил силовой кабель в кусок пережаренного бекона.

Я уставился на схему, чувствуя, как холод сковывает не только пальцы, но и мозг. Старые провода, которые я так гордо называл «оптимизированной проводкой», просто испарились, разорвав цепь питания. Мой дешевый, ржавый, собранный из мусора корабль превращался в идеальную металлическую ловушку, парящую в пустоте. Без тока не работали насосы, без насосов не запускалось охлаждение, без охлаждения реактор ушел в защитную спячку, отрубив все, включая мой единственный шанс на выживание. Это фиаско, причем космического масштаба.

— И что, мы просто будем смотреть, как я синею? Должен же быть какой-то аварийный протокол! — я вскочил с кресла, едва не ударившись головой о потолок в условиях слабой гравитации.

— Роджер, протоколы пишут для кораблей, а не для летающих инсталляций из металлолома, — Мири подлетела ближе к моему лицу, ее глаза сверкнули. — Кнопки не реагируют, потому что в центральной шине питания сейчас пусто, как в твоем кошельке после покупки этого ведра. Ты можешь хоть чечетку на пульте станцевать, толку не будет. Компьютер в коме, и вывести его оттуда можно только прямым вливанием ампер прямо в «сердце».

Я понимал, если я не доберусь до реактора и не исправлю это чертово замыкание вручную, через десять минут я стану очень холодным и очень мертвым космонавтом.

— Нам нужно ручное вмешательство, — пробормотал я, оглядывая и проверяя скафандр. — Если я доберусь до внешнего блока управления реактором…

— О, геройские замашки! Я уже начала скучать, — иронично заметила Мири, хотя в ее голосе проскользнула нотка облегчения. — План такой, тебе нужно выйти наружу, найти сервисный люк номер три, это тот, который держится на честном слове и одной ржавой защелке и вручную замкнуть контакты на внешней обшивке в обход сгоревшей магистрали. Это как завести старую тачку с толкача, только в безвоздушном пространстве и с риском улететь к звездам в качестве одинокого спутника.