Гизум Герко – Выпускной (страница 9)

— Погоди. — Ложка легла на стол, а у Дэйва это высшая степень интеллектуального усилия. — А если ты выбрал, а оно кончилось?

— Не кончается.

— А если все выбрали одно?

— Посчитано заранее.

— А кто считает?

— Система. — Слово легло так ровно, что мне послышалась интонация, которой я тогда не подобрал названия. Теперь подобрал бы: так говорят о начальстве, которое видели лично.

Дэйв покачал головой и вернулся к ложке. Мир, где еду считает система и она не ошибается, был для него страшнее любых баек про Древних: у баек хотя бы совесть есть, они врут. Марк, наоборот, слушал про «посчитано заранее» с видом паломника, которому описали землю обетованную. Два моих соседа, две реакции на один и тот же мир, и оба, что характерно, честные.

А потом Марк, дожевав, спросил то, что у него, видимо, стояло в списке вопросов третьим, после методик:

— А порядок распределения у корпоратов? Я его в открытом доступе не нашел, то есть по рейтингу, как у нас?

И Мери отложила вилку.

Я этот жест отметил, потому что Мери никогда ничего не откладывала: она из тех, кто доедает под любой разговор, экономя такты. А тут отложила, посмотрела на Марка, потом на меня, потом снова на Марка, и выдала единственную за весь ужин развернутую лекцию о внешнем мире. Лекция уложилась в четыре предложения.

— По рейтингу. Только рейтинг не тот. Балл вторым. Первым: кто за тебя распишется. Поручители.

За столом стало тихо, ровно на два такта, а потом заговорили все трое сразу, и по тому, что и как сказал каждый, можно было писать наши характеристики, не сходя с места.

Марк отреагировал формулой. Статистика выпусков в открытом доступе, шесть лет, корреляция строки листа с категорией назначения устойчивая, коэффициент до третьего знака, никакие «поручители» в модели не значатся, а если бы значились, дисперсия была бы другой. Он оттарабанил это на одном дыхании, со ссылкой на собственную таблицу, и закончил вердиктом, окончательным, как штамп: «У корпоратов, может, и так. У Империи рейтинг решает».

Дэйв отреагировал по-крестьянски, то есть сразу про справедливость.

— Да ну. — Он даже головой помотал, отгоняя. — Это же Академия. Тут по-честному. Вот у нас на луне, если ты комбайнер лучший, ты и есть лучший, хоть ты чей сын. А тут тем более: тут же Империя смотрит.

И в этом «тут же Империя смотрит» было столько чистой веры, что перебивать его никто не стал: такие конструкции не разбирают при владельце.

А я не отреагировал никак, и это тоже была реакция, я знал это уже тогда.

Потому что я с Целины. Я вырос у окна тарифной конторы и выучил до всякой Академии: у каждой опубликованной сетки есть приложение, которое не публикуют. Не потому, что прячут. Потому, что его никто не спрашивает. Слово «поручители» легло у меня в точности на старую целинскую разметку: на графу, которой нет в бланке, но по которой считают. Оно легло, звякнуло и встало по размеру, и я это услышал.

И выбрал не поверить.

Я хочу записать это в хронику честно, потому что дальше эта запись будет стоить дорого. У меня были все данные. Слух, натренированный на «есть, но не про тебя писано». Мери, которая слов на ветер не бросала ни разу за три года. Пустая строка «распределение» в расписании, без даты и регламента. Я сложил все это, взвесил, и положил на дальнюю полку, а на ближнюю положил другое: первая строка, красный диплом, право первого выбора, черным по белому, при секретаре, с подписью. У меня в планах стояла первая строка, и правила, по которым она разыгрывается, были опубликованы. Я выбрал играть по опубликованным. Не потому, что поверил Марку больше, чем Мери. Потому, что во вторую дверь я играть не умел, а признаваться себе в этом за девятнадцать недель до финиша не хотел.

Инженер, который знал про люфт и не пошел щупать, не может потом писать в рапорте «отказ произошел неожиданно». Запомните эту формулировку. Она нам понадобится.

Ужин доехал до компота, разговор ушел на безопасные территории: практика через семь недель, чей поток в какую смену, правда ли, что в этом году дают налет на живом железе больше прошлогоднего. Обычный гул выпускного курса, в котором слово «поручители» растворилось, как капля флюса в ведре воды: попробуй потом докажи, что она там была. И только Мери больше не сказала за вечер ни одного слова сверх тарифа. Она смотрела на нас, троих граждан своей бывшей страны, спокойно и по прейскуранту, и что стояло у нее в ведомости против каждого, знать было нельзя.

В воскресенье институт блинов отработал первый раз при полном составе, и по этому воскресенью было видно, как система принимает деталь обратно на посадочное место. Дэйв ушел к малой плите, едва столовая сдала ужин, через полчаса от плиты пахло на три коридора, и к нашему столу, как всегда по воскресеньям, потянулась очередь соседей с встречными подношениями: кто с сахаром, кто с банкой домашнего повидла, присланного с чьей-то луны, кто просто с уважением. Дэйв правил раздачей, как вахтенный офицер: первый блин Деду, святое, дальше кубрику, дальше очереди по старшинству подношений. Мери села на свое старое место, спиной к переборке, лицом к залу, взяла блин, съела его молча, по-рабочему, и на второй сказала единственную фразу за весь поздний стол: «У них таких нет». Дэйв просиял, как прожектор. «У них», отметил я про себя, уже означало не «в столовой», а «в том мире», и по этому «у них» выходило, что мир тот блинами небогат, чем бы он ни был богат еще.

Марк за тем же столом осторожно, вторым заходом, вернулся к теме поручителей, с новой таблицей наперевес: он за выходные прогнал статистику еще раз, с разбивкой по категориям вакансий, и корреляция держалась. Мери выслушала его выкладки не перебивая, доела блин и ответила вопросом, который я записал в тетрадь в тот же день:

— Твоя статистика видит, кто какую вакансию получил. А кто на какую не был допущен, она видит?

Марк открыл рот. Закрыл. Посмотрел в свою таблицу так, как я смотрю в схему, где обнаружился элемент без обозначения. Статистика отказов, сказал он наконец, в открытых данных не публикуется. «Вот именно», сказала Мери, и на этом лекция номер два закончилась, не начавшись. Дэйв разливал чай и в высокие материи не лез: у него блины подходили к концу, а очередь нет.

С Красом мы пересеклись в начале следующей недели, в столовой, в очереди на раздачу.

Про Краса за три недели четвертого курса надо доложить отдельно, коротко: война кончилась. Не миром, войны такие миром не кончаются, а как кончается пожар, у которого выгорело топливо. Мы отвоевали свое на первом курсе, отпакостили на втором, на третьем воевать стало некогда обоим, и к четвертому от всей кампании остался один действующий фронт: верх учебного рейтинга, где мы с ним шли первым и вторым с переменным зазором. Это была уже не вражда. Это было спортивное расписание.

Он стоял в очереди передо мной, взял поднос, покосился, увидел меня и произнес, глядя не на меня, а на раздачу, тоном человека, справляющегося о погоде:

— Форк. Вторая строка не жмет?

— Примеряю первую.

— Смешно. — Крас забрал с раздачи свою двойную кашу.

И мы оба, к обоюдному, я уверен, неудовольствию, действительно усмехнулись. Одновременно, коротко, по полсантиметра усмешки на брата. Три года назад за такой обмен в этой же столовой платили бы нарядами обе стороны. Теперь это был протокол о намерениях: сезон открыт, счет ноль ноль, желаю здравствовать. Он забрал поднос и ушел за свой стол, я за свой, и вслед ему я подумал то, что думаю про него с «Наковальни»: способный, сволочь. Если бы система выдавала ему все авансом просто за фамилию, было бы проще. Она выдавала ему за фамилию только уверенность, а остальное он брал сам, и в этом состояла вся неудобность Ливена Краса как оппонента.

Для протокола, раз уж зашла речь: по итогам третьего курса зазор между нами в сводном рейтинге составлял сотые доли, и знак этого зазора менялся четырежды за год, как знак у плохо заземленного потенциала. Свиты у него не было никогда. К четвертому курсу рассосались и чужие: наследственным кадетам на выпускном курсе стало не до свит, у них у самих начался сезон охоты. Крас ходил один, работал, по слухам с его потока, как проклятый, и в столовой брал двойную кашу, как простой смертный. Война наша, повторю, выгорела. Оставался счет. Счет я уважаю: он, в отличие от войны, величина измеримая.

Отбой в кубрике четыреста двенадцать проходит по годами отлаженной процедуре: Марк сверяет завтрашний день с расписанием, Дэйв засыпает на середине этой сверки, я дочитываю свое, Мери гасит свет со своей стороны, потому что выключатель исторически за ней. В тот вечер процедура прошла штатно, свет погас, кубрик затих, и я уже уходил в сон своим коротким туннелем, когда из темноты, с четвертой койки, раздался голос.

Голос был ровный, негромкий, ни к кому не обращенный. Так говорят не соседям. Так говорят в протокол.

— Кстати. В «Орионе», на моем этаже, висел список выпускников вашего курса. Двух фамилий там не было заранее.

Тишина. Дэйв всхрапнул и развернулся. Марк, я слышал, перестал дышать над своим планшетом.

Марк первым нашел голос:

— Каких фамилий?

Ответа не было. Мери спала или считала, что разговор окончен, что в ее исполнении одно и то же.