Гизум Герко – Выпускной (страница 8)

Режим четвертый: календарь Марка. Расписание жизни над его койкой, начатое на первом курсе с «выпуск с отличием» и «адъютантская школа», к четвертому году разрослось в документ, которому позавидовала бы плановая служба эскадры. И в сентябре, я упоминал, в нем появился новый раздел, внизу, мелким шрифтом. Теперь я его рассмотрел. Раздел назывался «Распределение: сценарии», и в нем стояло три строки. «Вариант А: штабная линия, вероятность 0,62». «Вариант Б: аналитическая служба флота, вероятность 0,31». «Вариант В: прочее, 0,07». Против каждого варианта, микроскопическими буквами, шли выкладки: какие экзамены тянут какой коэффициент, какая строка листа дает какую очередь. Марк готовился к распределению, как к варп-прыжку: по таблицам, заранее и без иллюзий.

— А седьмая сотая… — Я ткнул пальцем в микроскопическую строку. — «Прочее», это что?

— Это ты. — Марк не оторвался от конспекта и паузы не сделал. — В каждом выпуске, если верить статистике, бывает событие, которое модель не описывает, поэтому я закладываю под него сотую с первого курса. Она ни разу не подводила.

Я не нашелся, что ответить, и внес себя в реестр стихийных бедствий молча.

Режим пятый был мой, и кубрик его терпел, как терпят чужую примету: с уважением и без участия.

По воскресеньям, после блинов, я разбирал ящик и обслуживал имущество. Инструмент, тетрадь, значок, лист, моток синей изоленты. Моток отцовский, тот самый, и расходовать его я по-прежнему не расходовал: на скобе питбоя жил один-единственный виток, намотанный в четырнадцать лет, и раз в год я перематывал его заново, потому что лента старела, а место держала. Марк на втором курсе предложил заменить виток уставной лентой из ремфонда, черной, с допуском и сертификатом. Я попробовал. Уставная слезла через декаду. Отцовская держалась от перемотки до перемотки, год за годом.

— Статистически… — Марк внес что-то в свои таблицы. — … я обязан признать превосходство метода.

Из-под койки, где Дэйв возился с рундуком, донеслось:

— Метод простой. У нас в деревне так же: если держит, значит правильное.

А на третьей неделе четвертого года я сделал с питбоем то, что откладывал три года, и сделал потому, что впереди была практика, а в кабину учебного борта влезают боком.

Десять кило на ремне в кубрике никого не смущают: в кубрике ты сидишь. На перегонах в доках я возил их в кабине два года и терпел, но на практике садиться в кабину предстояло по нескольку раз за смену. Десять кило в кабине учебного борта, куда влезаешь боком, это уже не имущество, а вторая мысль на каждом движении, и мысль неудачная. Я взвесил вопрос дважды, один раз честно и один раз с надеждой, и оба раза вышло одинаково.

Питбой мой на девять десятых был пустой. Корпус-скоба, броня по кругу, шесть гнезд под модули, и из шести пять пустовали с того самого дня: модули вынули штатным инструментом задолго до меня, аккуратно, по описи, и увезли. Четыре года я носил на себе броню вокруг воздуха.

Резал я его в мастерской при столовой, ночью, по допуску, который выпросил у Деда под предлогом курсовой, и Дед, подписывая, спросил только, не буду ли я жалеть. Я сказал, что жалеть буду утром, а таскать буду всю жизнь, и он допуск подписал. Я убрал пять посадочных мест, срезал броню там, где она защищала пустоту, оставил скобу по силовому периметру и вокруг ядра. Экранный блок и разъемы не тронул: они и есть лицо документа, их трогать нельзя.

К утру он весил четыре с небольшим и стал плоским.

Мири сопровождала процедуру комментариями, которые я целиком приводить не буду, потому что половина была про хирургию, а вторая про доверие. Приведу вывод, выданный, когда я закончил и надел его обратно:

— Ощущение странное. Дом тот же, стен меньше. Рекомендую впредь не делать так без предварительного уведомления за декаду.

— Уведомляю: следующий раз лет через пять.

— Принято. Внесла в план.

Легенда от диеты не пострадала, а окрепла. «Терминал армейского образца, утиль, восстановлен владельцем» до той ночи держалось на честном слове и трех наклейках. После нее любой человек с глазами видел, что имущество и правда резаное, паяное и восстановленное владельцем, и вопросов делалось меньше, а не больше. Правду, оказывается, тоже можно предъявлять как документ. Надо только правильно выбирать, какую именно.

Так мы жили три недели четвертого года, тремя четвертями штатной комплектации, и на исходе третьей недели, в четверг, система вернулась к полному составу.

Я шел с самоподготовки и еще от поворота увидел, что дверь кубрика приоткрыта, а изнутри горит свет, которого никто из наших в это время не жжет. Внутри, у четвертой койки, спиной ко входу, стояла Мери и распаковывала сумку.

— О. — Я остановился в дверях. — С возвращением.

— Привет, Форк. — Она не обернулась.

И я, еще ничего не разглядев толком, уже услышал, что она другая. У человека, три года прожившего с тобой в одном кубрике, голос знаешь, как звук родного двигателя: не тембр, а обороты. Обороты у Мери стали ниже. Раньше она говорила короткими очередями, экономно, но быстро, с готовностью в любой момент оборвать. Теперь слова выходили ровно, с запасом, как у человека, который знает, что его дослушают. Так говорят не кадеты. Так говорят люди, у которых в подчинении что-то было.

Потом я разглядел остальное. Форма на ней была уставная, наша, но под формой, на спинке стула, висела гражданская куртка, и ткань этой куртки я оценил на глаз, как оцениваю металл: не по блеску, по выделке. Такая ткань на Целине не встречалась ни в одном каталоге, до которого я дотягивался. Сумка, из которой она распаковывалась, имела фурнитуру, которая работала бесшумно. Все на ней и при ней стало тише и дороже, вот самое точное, что я могу сказать: тише и дороже.

Обмен, с которого она вернулась, назывался в документах «корпоративная образовательная программа», и больше о нем не знал никто и ничего. Уезжала она на такие программы третий раз за три года, каждый раз через объявления, которых никто, кроме нее, не видел, и возвращалась каждый раз с этой своей новой тишиной, докрученной еще на пол-оборота.

На следующий день я увидел ее на галерее над доками, одну, у обзорного остекления. Она стояла и смотрела вниз, на кампус: на доки, на переходы, на муравьиную разгрузку у третьего причала, на всю нашу махину, которая три года была для нас миром, границы которого еще поискать. Я встал рядом, по соседской привычке, и с минуту мы смотрели вместе. Разгрузка шла с нарушением: строповщик у третьего причала вешал контейнер за две точки вместо четырех, и я следил за ним с профессиональным неудовольствием. Что видела она, я не знал, но выражение у нее было то самое, которое я потом искал, как подобрать, и подобрал только к ночи: так смотрят на макет. На хороший, подробный, любовно сделанный макет, у которого где-то там, снаружи, есть оригинал. Три года назад кампус был для Мери оригиналом. Что теперь было оригиналом, она не сказала, а я не спросил. У нас с ней вопросы всегда были товаром штучным.

— Строповщик. — Голова ее не повернулась ни на градус.

— Вижу. — Я тоже не повернул головы. — Две точки.

— Доложишь?

— Крикну снизу, когда пойду. Быстрее, чем рапорт.

Она кивнула, коротко, одним подбородком, и ушла. А я остался с открытием: она тоже увидела строповщика. Раньше она видела людей насквозь, а грузы были не ее профиль. Чему их там учат, в этой ее корпоративной программе, подумал я. И полка моя скрипнула, принимая мелочь на хранение.

Это было назавтра. А в тот, первый вечер она закончила с сумкой, повернулась и осмотрела кубрик. Осмотрела, это точное слово: прошлась взглядом по койкам, по расписанию Марка, по фотографии комбайна, задержалась на моем чистом листе в рамке. И вот тут я увидел то, что потом записал в хронику дословно, потому что формулировка пришла сразу и лучше не стало. Она смотрела на наш кубрик, как весовщица на лом: без злости, без нежности, по прейскуранту. Три года назад она смотрела так на людей. Теперь так смотрелось на все, включая стены.

На листе взгляд стоял дольше всего, секунды три.

— Первая строка?

Не «что это». Сразу ответ, в форме вопроса, только для протокола.

— Первая строка.

Она кивнула, как кивает весовщица, занося цифру в ведомость, и стала заправлять койку. По-уставному, кстати, без единой ошибки: что бы там ни было на ее обмене, уставную заправку оно не стерло.

Ужин в тот вечер был институтом номер один: возвращение члена кубрика по нашему, сложившемуся за годы протоколу отмечалось совместной трапезой в столовой, за нашим столом, тем, что у колонны. Дэйв по такому случаю выпросил у Деда добавочный паек «по случаю прибытия личного состава», Дед выдал и передал Мери привет в форме двойной порции, Марк подготовил три вопроса про структуру корпоративного обучения, а я нес свою обычную вахту: слушал.

Про «Орион» Мери рассказывала скупо, но без секретности: кампус корпорации на орбитальной станции, учебные модули, стажировка при отделе. Каком отделе, не уточнила. Марк спрашивал про методики, она отвечала про методики. Дэйв спросил, как кормят, она сказала: «По меню», и Дэйв завис над этой формулировкой, как над неисправностью: столовая, где выбирают, не помещалась у него в картину мира.