Гизум Герко – Выпускной (страница 4)

Формулировал я вслух, вполголоса, потому что есть вещи, которые надо проговорить ртом, иначе они остаются мыслями, а мысли, это черновики: их всегда можно переписать. Проговоренное ртом идет в исходящие.

— Значит, так, — сказал я докам, подшипнику и лично себе. — Либо первая строка листа и белые палубы. Либо каботаж. Пересдачи не будет.

Прозвучало по-целински: коротко и без запасного варианта. У нас на Целине так формулировали все серьезное, от свадьбы до ремонта компрессора, потому что запасной вариант, это дыра в главном, через нее уходит тяга. Таймер на этот раз я не заводил. Таймер завела Академия: двадцать одна неделя выпускного круга, финиш известен, осталось выяснить взаимное расположение финиша и меня.

«Каботаж», если кто не знаком с терминологией, это у выпускников слово-пугало: стажировки на коммерческих судах, тарифная сетка, каюта по норме, маршруты по кольцу. Туда уходят с нижней трети листа. Слово это произносят у нас вполголоса, как диагноз соседу. Я его в свою формулу вставил сознательно, для честности конструкции: цель без цены, это лозунг, а я лозунгов навидался на рекрутских роликах.

Назавтра после занятий я сделал то, что на моем месте сделал бы любой человек с сортировки: пошел смотреть, чем этот рынок торговал раньше. Пакеты запросов прошлых лет, оказалось, хранятся в учебном архиве, в открытом доступе, и за три года их не запросил ни один кадет: архивариус, выдавая подшивку, посмотрел на меня, как на человека, который пришел в столовую читать состав котлет. Я сел и прочел четыре последних пакета, с карандашом.

Арифметика вышла такая. В среднем пакете двести двадцать позиций на четыреста выпускников: да, позиций меньше, чем людей, об этом в роликах тоже умалчивают, нижняя треть листа выбирает из того, что осталось, а остается каботаж. Флотских вакансий, около сотни, от эскадренных до береговых складов. Корпоративных, полсотни, и лучшие из них уходили первым десяти строкам. Дальше экзотика: смотритель маячной станции на поясе астероидов, две единицы, «психологическая устойчивость обязательна»; инженер планетарного карантина, «работа с фауной»; и моя любимая позиция позапрошлого года, техник-смотритель правительственного фонтанного комплекса, одна единица, кто-то ведь выбрал и ее. Исследовательский корпус за четыре года встретился дважды. Обе позиции ушли первой строке. Я закрыл подшивку, вернул архивариусу и сказал спасибо: цифры со мной были честны, как никто на этой палубе. Первая строка, это не амбиция. Это единственная очередь, в которой продают то, за чем я стою.

На обратном пути я прошел мимо доски приказов. Состав курса висел на месте, и мой значок в колонке, теперь расшифрованный, смотрелся уже не меткой, а просто канцелярской звездочкой, сноской на четыреста двенадцать человек. Сноской я прожил три года, можно было привыкнуть. Над доской, на переборке, все так же висела казенная растяжка с цитатой из устава о долге кадета, и я, проходя, в тысячный раз прочел ее по диагонали, и в тысячный раз под ней, как водяной знак, проступило другое, неказенное, привезенное с Целины в ящике с инструментом: учись быстрее, чем тебя невзлюбят. Напутствие человека, который поставил на меня сорок кредитов и не объяснил зачем. Я его исполнял четвертый год и, судя по значку в колонке, исполнял с опережением графика.

В кубрике я провел операцию, которую готовил от самой галереи.

Над койкой у нас разрешается держать «предметы личного значения в пределах уставной площади»: у Марка там висело расписание жизни, обновленное к четвертому курсу и дополненное, я заметил, новым разделом внизу, у Дэйва фотография фермы, где комбайн стоял ближе к объективу, чем семья, и это многое говорило о Дэйве, а у меня три года висел плакат из тубуса, тот самый, древний, целинский, с парнем и выгоревшим мечом. Плакат я снял, свернул, убрал в тубус. А на его место, на два казенных зажима, повесил лист бумаги. Чистый. Канцелярский, чуть желтоватый, формата «документ».

Марк обнаружил изменение интерьера через четыре минуты после отбоя учебного дня, потому что Марк проводит ревизию помещения с частотой вентиляции.

— Это что? — Карандаш, которым он только что правил расписание жизни, указывал на лист.

— Первая строка.

Марк посмотрел на лист. На листе не было ничего, и в этом «ничего» Марк, надо отдать ему должное, разобрался быстрее всех в кампусе: очки блеснули, карандаш опустился.

— Первая строка выпускного листа. — Это был не вопрос. Это был протокол. — Ты вешаешь над койкой документ, которого еще не существует.

— Вешаю место под него.

— Это концептуальное искусство, — это было адресовано скорее расписанию, чем мне, — или у тебя кончились корабли?

— Корабли у меня в тубусе. Это план работ.

Марк постоял еще секунды три, потом кивнул и вернулся к расписанию, и по тому, как он в него внес какую-то мелкую правку, я понял, что чистый лист учтен в его картине мира отдельным пунктом. А Дэйв, наблюдавший всю сцену со своей койки, ничего не сказал. Он подошел, посмотрел на лист вблизи, потрогал зажим, проверил, ровно ли висит, чуть подправил левый угол и ушел умываться. Утром на зажимах обнаружилась рамка, склеенная из упаковочного уголка, аккуратная, с зачищенными краями. Дэйв на мой взгляд ответил заранее, через плечо, из своего угла:

— Ну а чего он голый висит. Документ все-таки.

Вот за это я и живу с этими людьми четвертый год.

Ночью, уже в койке, я шепнул в наушник итог дня, коротко, по-рабочему. Наушник помолчал положенные полторы секунды и ответил на пределе слышимости:

— Цель зафиксирована в журнале. Раздел «заявленные намерения». Он у тебя самый короткий и самый дорогой в обслуживании. Спи, курсант.

К концу недели про лист знал, кажется, весь поток: кубрик, это не то место, где хранятся тайны интерьера. Версии ходили разные. По одной, я повесил лист, чтобы записывать на нем должников. По другой, это был какой-то целинский обряд на удачу. Третью мне пересказал Дэйв, давясь: будто бы технический вывесил пустую бумагу, потому что «его наградной лист еще не напечатали». Я не опровергал ни одну: опровержение, как я усвоил из истории со жгутом, только добавляет легенде тяги. Пусть работают. Бумага висела, куда надо, и напоминала, кому надо.

Неделя покатилась своим ходом, и про ее производственную часть доложу коротко.

Началась она с каптерки: выпускному курсу выдавали шевроны четвертого года и обмеряли под парадную форму, на вырост, к церемонии. Каптенармус, старый мой знакомый по трем годам приемок и сдач, обмерил меня лентой, сверился с прошлогодней записью и констатировал с удовлетворением человека, чьи прогнозы сбываются: «Плечи два сантиметра. Растешь. Кормим, значит, не зря». Шеврон четвертого курса я пришивал вечером сам, по уставу, семь стежков на сторону, и Дэйв, пришивавший свой рядом, дважды пересчитывал мои стежки, потому что не верил, что у технического и нитка ходит по регламенту.

Лекции четвертого курса оказались другой породы, чем я привык: меньше «запишите определение», больше «посчитайте и доложите». По варп-навигации нам выдали первый лист задач уровня «экипаж, у вас проблемы», и я его сделал за вечер, с удовольствием, которого не испытывал от учебы, кажется, никогда: задачи наконец пахли работой, а не ведомостью. По живучести начался цикл «борьба за живучесть в составе расчета», и наш расчет на первом же занятии утопил условный отсек, потому что старший расчета, не я, командовал по учебнику, а вода, как ей и положено, учебника не читала. Я промолчал ровно до того места, где молчание становилось соучастием, потом предложил переставить последовательность перекрытий. Отсек выжил. Преподаватель поставил расчету «зачтено» и посмотрел на меня со своим особенным выражением, которое я коллекционирую четвертый год: смесь одобрения с предчувствием рапортов.

За ужином в среду Марк, услышав от меня в порядке обмена новостями про двести двадцать позиций на четыреста человек, не удивился, а расцвел: цифры были его родной средой. Он ушел в планшет на четверть часа и вернулся с готовой справкой: статистика распределений в открытом доступе за шесть лет, корреляция строки листа и категории вакансии устойчивая, коэффициент он назвал до третьего знака. Верхняя десятка листа за шесть лет всегда получала запросы первой категории. Всегда, Форк, шесть лет подряд, это статистика, а не везение. Я спросил, что его статистика говорит про исследовательский корпус. Марк сверился и честно доложил: выборка мала, две позиции, обе ушли первой строке, доверительный интервал широкий, как ангарные ворота. И добавил, сняв очки, уже не по статистике, а по-соседски: «Но первая строка, заметь, входит в оба случая». Расписание жизни над его койкой в тот вечер пополнилось, я видел краем глаза, каким-то новым пунктом мелким шрифтом.

Электротехника в расписании стояла на месте, лекционный поток, и с кафедры пока не приходило ничего. Я туда и не торопился. Уведомление о пересдаче, сказано было, придет в кафедральном порядке, а кафедральный порядок, это стихия, торопить которую так же полезно, как дуть на варп-врата.

Между лекциями я держал летную форму: до практики оставалось девять недель, а руки, как известно, ржавеют быстрее железа. Тренажерный зал бортовых систем по вечерам стоял полупустой, и я выкупал у дежурного крайний стенд, тот, что с разбитой синхронизацией, на который никто не садился. Мне он и был нужен: рассинхрон в четверть секунды между ручкой и картинкой, это бесплатный курс терпения. Летаешь на упреждении, как на старой технике, а старая техника, если верить перечню бортов учебного отряда, меня как раз и ждала. Дежурный по залу, выдавая ключ, каждый раз говорил одно и то же: «Опять на хромой? Чинить не пробовал?» Я каждый раз отвечал, что пробовал, не дается, и это была ложь во спасение: стенд я мог починить за вечер, но тогда на него появилась бы очередь.