Гизум Герко – Выпускной (страница 5)

В четверг пришло видеопослание.

Мать не изменяла формату ни разу за три года, не изменила и теперь: диспетчерская, перерыв, за спиной табло отправлений, на табло составы ползут своим чередом, зеленые строки, желтые строки. Она сидела чуть ближе к камере, чем обычно, и я по этому сдвигу, по половине ладони расстояния, определил, что разговор пойдет не только про погоду на орбите.

Погода, впрочем, тоже была: на Целине шли пылевые, лифт работал по сокращенному окну, у Сима родилась внучка, и Сим теперь показывает всем голо так, что хоть из диспетчерской беги. Тариф на четвертый сектор опять пересмотрели. Все это она отчитала своим рабочим голосом, глядя в камеру прямо, как в глаза начальнику смены, и уже к концу, между тарифом и прощанием, вставила, вскользь, почти без выражения, тем специальным тоном, которым у нас на Целине произносят главное:

— Выпуск же у тебя в этом году. Приедешь, покажешься.

И не дожидаясь ответа, которого видеопослание и не предполагает, кивнула своим мыслям и закончила как всегда:

— Работай, сынок.

Экран погас, а я остался сидеть. «Приедешь, покажешься» я прокрутил четыре раза, как прокручивают запись бортового регистратора. Не «приезжай». Не «когда приедешь». «Приедешь, покажешься», утвердительная форма, будущее время, факт, поставленный в расписание, как состав в график. Мать никогда ничего не просила. Она диспетчер: она не просит, она проводит.

Я записал ответ в тот же вечер, длинно, как научился к концу первого курса: про лекции, про наряд, про рудничного первогодка, который спит стоя. Про значок и учебную часть доложил в рабочем порядке, как факт, без арифметики: арифметику ей знать было незачем, у нее своих составов хватало. А в конце сказал:

— Приеду после выпуска. Покажусь.

И отправил, не перечитывая. Перечитывание, я выяснил опытным путем, работает как коррозия: сначала снимает лишнее, потом начинает есть металл. И только нажав «отправить», я осознал, что сказал «после выпуска» так, будто между мной и выпуском лежала прямая дорога с твердым покрытием. Приметы такие заявления не любят. Я мысленно постучал по ящику Гейра, дерево у него все равно только в ручке, но для приметы хватит.

Абонемент связи, к слову о приметах, у меня был оплачен до конца года: я продлеваю его каждое лето, вперед, по льготному тарифу, первым платежом из летних заработков, раньше еды. Правило выведено на первом курсе, в ту осень, когда исходящая минута стоила как обед, и с тех пор не пересматривалось. Что бы ни случилось с моей арифметикой за этот последний круг, какие бы дыры ни прогрызли в бюджете теплоотводы и пересдачи, зеленые строки на материном табло финансированию не подлежали. Есть статьи расходов, которые режут последними. У меня такая одна.

Вечером в пятницу на доске вывесили расписание года. Документ капитальный, на весь лист доски: двадцать одна неделя выпускного круга, разбитая по блокам, лекционные циклы, летная практика с десятой недели, зачетные рубежи, шесть финальных экзаменов с датами, резервные дни, церемония выпуска, дата, время, форма одежды.

У доски стоял весь курс, и читали его так, как читают такие документы во все времена: каждый искал свое. Кто-то считал недели до практики, кто-то до экзаменов, двое за моей спиной уже спорили, ставить ли живучесть раньше тактики удачей или диверсией, а один деятель с третьего потока громко объявил, что между третьим и четвертым экзаменом резервный день, значит, жить можно. Толпа у доски, это вообще лучший прибор для чтения документа: по ней видно, какие строки греются.

Я прочитал его своим порядком: целиком, по строкам, между строк.

Между экзаменами и церемонией в расписании стояла строка «распределение».

И напротив нее, единственной на весь лист, не было ничего. Ни даты, ни места, ни регламента, ни сноски. У церемонии была форма одежды. У резервных дней было обоснование. У строки «распределение» была только она сама, голая, как мой лист над койкой.

Я перечитал трижды. Потом нашел глазами в толпе у доски дежурного по курсу и спросил, будет ли дополнение к расписанию. Дежурный пожал плечами и ответил формулой, в которой, как я потом понял, уместился весь мой четвертый год:

— Распределение, Форк, не мероприятие. Оно с тобой само случится.

Я шел в кубрик и думал, что у всякой машины, которую я разбирал, самой опасной деталью всегда оказывалась та, которой не было на схеме.

Глава 3

Аудитория Рэнны Тал

В расписании четвертого курса, во вторник, первой парой, стояла строка: «Тактика боевых и аварийных ситуаций. Преп. Тал Р.». И я, обнаружив ее еще в пятницу, поймал себя на чувстве, которого не испытывал ни к одной строке ни одного расписания за три года. Я шел на эту лекцию с любопытством. С настоящим, довоенным, целинским любопытством, с каким лазают в незнакомый механизм.

Объяснить, откуда оно взялось, просто. Старуху с полным стаканом я помнил три года.

Для тех, кто пропустил первый курс моей жизни: на разборе «Наковальни», где решалась моя судьба и решилась она «неудом», за длинным столом комиссии сидела крупная пожилая женщина с прямой спиной и шрамом через челюсть и шею, сидела молча всю процедуру, при полном нетронутом стакане воды, и задала за два часа один вопрос. Как я понял, что пожар не сценарный. Я ответил: сценарий кричит в динамики, железо кричит в переборку. Она сказала «спасибо, курсант», и все. Я запомнил ту паузу перед «спасибо» на три года вперед, сам не зная почему. Теперь выяснялось, что женщину зовут Рэнна Тал, что она ведет тактику у старших курсов и что в моем расписании она теперь первой парой по вторникам.

Фольклор о ней на кампусе имелся, но странный: жидкий. Про Варгу первогодки пересказывали монологи дословно, про Деда ходили легенды с довоенными датировками, а про Тал старшие курсы говорили коротко и по существу, как о погодном явлении. «На ее лекциях не спят». Почему не спят, никто не расшифровывал, и это само по себе было интересно: обычно кампусный фольклор не упускает случая приврать, а тут ему, похоже, хватало правды.

Аудитория тактики размещалась на четвертой палубе, амфитеатром на сто мест, и наш поток занял ее за пять минут до звонка в полном составе, что на четвертом курсе само по себе явление. Я сел в среднем ряду, с краю, по своей всегдашней привычке сидеть у прохода: человек с сортировки не любит места, из которых долго выбираться.

Она вошла ровно со звонком. Крупная, прямая, в форме без знаков различия, только с преподавательской планкой, седая под ноль стрижка, и шрам, который я помнил, при дневном свете читался яснее: старый, глубокий, заживший так, как заживают повреждения, которые латали в полевых условиях. Она дошла до кафедры, поставила на нее стакан с водой, полный, посмотрела на поток одну секунду и сказала, без «здравствуйте», без «меня зовут», без вводной части:

— Конвой из шести транспортов потерял флагмана восемь минут назад. Связи с флагманом нет. Обломков нет. Вы старший помощник на втором транспорте. Ваши действия.

И сто человек, включая меня, поняли, что лекция началась восемь минут назад, и мы на нее опоздали.

Тишина в этой аудитории стояла особенная, я определил ее породу не сразу, только к середине пары. Это была не тишина страха, к которой нас приучал первый курс, когда молчат, чтобы не попасть под раздачу. Это была тишина экономии. Здесь никто не тратил звук впустую, потому что звук был рабочим ресурсом: заговоришь, отвечай, а отвечать надо было делом. Рэнна Тал не повышала голоса, не ходила по рядам, не играла паузами, как Варга. Она стояла у кафедры и расходовала слова, как расходуют кислород в аварийном запасе: по норме.

Разбор конвоя занял сорок минут, и это были самые плотные сорок минут учебы за мои три года. Отвечали человек десять. Первый предложил поиск флагмана силами конвоя, и она не сказала «неверно», она спросила: «Чем ищете? У транспорта сканер ближнего радиуса. Флагман пропал за пределами. Дальше». Второй предложил запросить базу, и она кивнула: «Запросили. Ответ идет одиннадцать часов. Восемь минут из них прошло. Дальше». Третий предложил продолжать движение по маршруту, и она впервые за пару переложила стилус с одного края кафедры на другой. До конца разбора жест повторился еще дважды, всегда на одном и том же: на ответе, который стоил обоснования. Я записал перевод: «интересно». «Обоснуйте», сказала она. Третий поплыл на обосновании и утонул.

Я молчал и решал. Задача была составлена грамотно, как хороший отказ: у нее не было правильного ответа, у нее был спектр менее неправильных. И меня, пока поток перебирал маневры, свербело то, что не прозвучало: никто не спросил, что за флагман. А от этого зависело все. Если флагман, военный эскорт, это одна задача, про то, как конвою выживать без зубов. Если флагман, головной транспорт с лоцманскими кодами, это другая задача, про то, как не переть вслепую в чужую систему. Разные машины, разные отказы.

Додумать мне не дали.

— Курсант у прохода, средний ряд. — Ни в какой список она не заглянула. — Вы сорок минут молчите с рабочим лицом. Поделитесь.

Поток обернулся на меня двумя сотнями глаз. Я встал и доложил, как докладываю: сначала главное.

— Не хватает вводной. Что за флагман по типу. От этого зависит, что мы потеряли: защиту или голову. Если защиту, собираю конвой в плотный ордер, гашу лишние сигнатуры, ухожу с маршрута на резервную нитку и ползу до узла тихо, как груз без сопровождения. Если голову, то сначала железо: у кого из шести бортов лоцманская станция старше и цела, тот и флагман, дальше по маршруту, но с двойным контролем на входах. И в обоих случаях первым делом, до маневров: опрос бортов о техническом состоянии. Восемь минут назад конвой потерял не корабль, а привычку, что думают за него. Надо знать, на чем я, собственно, поплыву думать сам.