Гизум Герко – Выпускной (страница 2)

— Слыхал? Жгут теперь горящий. В прошлом сезоне тлел.

— К выпуску будет плазменный.

— К выпуску, — Дед оценил мой поднос, добавил хлеба, — про тебя будут врать, что ты голыми руками держал реактор. Ешь. На вранье надо иметь вес.

Про мой четвертый год надо доложить по форме, коротко, как я докладываю все, что не горит.

Койка у меня теперь стояла у дальней стены, у розетки. Это привилегия старшинства, за розетки на курсе идет тихая позиционная война, и я свою кампанию выиграл еще в июне, без единого выстрела, по выслуге нарядов. Окно в кубрике одно, единственное на все жилое крыло, и оно Мери, заверено приказом, который мы сами же в ту кампанию и добывали, так что в войну за пейзаж я не вступал. Пейзаж не заряжает. А у моей розетки, если смотреть по схеме, самая стабильная фаза на палубе. Три года я спал возле самых честных розеток кампуса и намерен был продолжать.

Летных часов у меня к началу года накопилось сто девяносто шесть. Для сравнения, у инструктора теоретической аэродинамики, фамилию опустим из уважения к теории, их было сто сорок. Это не хвастовство, это арифметика подработок: с того лета, как я попал в доки, я брал каждый перегон, каждую подмену, каждый «слетай забери контейнер», от которых нормальные кадеты бегали, потому что нормальным кадетам летать было страшно или лень. Мне было не страшно и не лень. Мне было надо. Часы в летной книжке, это единственная валюта, которую в Империи пока не научились девальвировать.

Подработки в новом статусе тоже перестроились. Если на первом курсе я чинил чужие планшеты за сахар, то теперь, в первую же неделю четвертого, у моей койки образовалась очередь из троих первогодков с одинаковой бедой: казенное изделие 12, у которого устала пружина собачки, и оно будит владельца через раз, а наряд за просып владельцу выписывают каждый раз. Пришли они по старому адресу, к учредителю: слух про «Службу 12» добрался до нового потока раньше, чем сама служба. Я их выслушал и отправил в воскресенье к малой плите, где второй сезон принимают мои весенние ученики, по прежнему порядку, с распиской по форме Марка. Тариф остался прежний, полкредита за вход, и платят его уже не мне. Не за работу. За схему. К концу недели по потоку пошла естественная логистика: изделие 12 лечится по воскресеньям у малой плиты, а технического спрашивать незачем. Учредителю при работающем учреждении положено одно: не путаться под ногами.

Деньги: за лето заработано сорок один кредит, потрачено тридцать восемь. Разница положена в жестянку… нет, вру, разница ушла тоже, и еще девять сверху из текущих: новый теплоотвод для напарницы, о напарнице ниже. Жестянка на дне ящика Гейра, одиннадцать кредитов резерва, стояла нетронутой четвертый год. Резерв не тратят на желания. Резерв тратят на беду, а беда, по моим наблюдениям, существо пунктуальное: раз ее нет в расписании, значит, придет к финалу.

Ящик Гейра, кстати, получил за лето третью ручку. Вторая, приваренная мной еще на Целине, отходила свое: металл устал, а металл, в отличие от людей, в усталости признается честно, трещиной по шву. Я сделал третью из грузовой стропы, пролив ее эпоксидкой, и ручка вышла мягкая, по ладони. Отец делал первую, я вторую и третью. Если ящик доживет до моих внуков, у него будет ручек, как у осьминога, и по ручкам можно будет читать семейную историю, как по годовым кольцам. Только семейная история у нас короткая: ящик да я. Ну и та, кто в ящике не живет, но при ящике состоит.

Про напарницу.

Вечером, сдав дела и отсидев самоподготовку, я пошел в нычку. Идти туда надо, как я хожу три года: не скрываясь и не спеша, походкой человека, которому по регламенту положено быть везде. Вентиляционная секция за такелажной, тупиковый рукав, узел, который отключили от магистрали еще при Конкордате, а из ведомостей вычеркнуть забыли. На внутренней стороне люка, ниже задрайки, держался мой ярлык собственного изготовления, с сеткой поквартальных осмотров: двенадцать карандашных отметок, последняя совсем свежая, следующая к зиме. Я, входя, пожал ему уголок, как жмут руку старому сослуживцу. У нас с этим ярлыком за три года сложились самые прочные отношения на всем кампусе: он единственный здесь никогда не менял показаний.

Внутри пахло пылью, старой смазкой и немного домом. Дом, это вообще запах, а не адрес, я в этом убедился давно и с тех пор не переубеждался.

Я сел на ящик из-под фильтров, достал питбой, вставил наушник. Формальность: в нычке можно голосом, но привычка, как известно, вторая система безопасности.

Наушник ожил на второй секунде.

— Смена принята. Доклад за лето. Слушать будешь или подписью обойдемся?

— Слушать.

— Программа выпускного курса пройдена. С опережением на одиннадцать недель. Учебные симуляторы курса изучены: все сценарии, все ветки, включая ветку «действия при полной потере экипажа», которую я нахожу оптимистичной: она предполагает, что терять было что. Архивы летной подготовки прочитаны. Журнал ведется. Прогресс за отчетный период объясняю просто: тебя не было, и никто не мешал.

— Я тоже скучал.

— Зафиксировано. — В этом «зафиксировано» было ровно столько тепла, сколько она считала совместимым с протоколом. По моим замерам, год от года совместимость росла.

Мири за лето подросла. Не в смысле железа, железо как раз старело, питбой был уже не тем бодрым утилем, что четыре года назад: батарея держала заряд на треть хуже прежнего, теплоотвод я менял вторым за два года, и на холоде нижних смен экранчик стартовал с третьей попытки, кряхтя, как я по утрам. Подросла она сама, внутри. Это слышно по мелочам: по тому, как строится фраза, как дозируется пауза, как она перестала отвечать на вопрос, который я задал, и начала отвечать на вопрос, который я собирался задать следующим. Я такое видел только у очень старых мастеров и у очень хороших машин, и до сих пор не решил, к какой категории ее относить. Она бы сказала: «к отдельной». И была бы права.

Теплоотвод, к слову, я ей менял в конце лета, и это была операция. Родной радиатор питбоя рассчитан на нагрузки строевого терминала: покажи опись, прими доклад, спи. Моя напарница на этих нагрузках жарила корпус до сорока восьми градусов, а сорок восемь градусов на ремне у бедра, это вопросы, которых я предпочитаю не вызывать. Новый теплоотвод я собрал по ее же смете: пластины с разборки за четвертым причалом, малая тихоходная крыльчатка, тепловой цилиндр с фазовым наполнителем, восемь лет прослуживший кому-то упором двери, и компаунд Ходана по всем стыкам. Двенадцать кредитов материалов, две ночи работы, минус девять градусов в пике. Приняла она его сразу, потом сутки гоняла фоновые прогоны, а потом выдала заключение: «Приемлемо. Зафиксирована незапланированная тишина: система охлаждения больше не свистит на нагрузке. Свист внесен в реестр утрат». Скучала она по этому свисту, что ли. Не спросил.

— Что в журнале?

Журнал она завела весной третьего курса и вела, не показывая. Я знал названия разделов и объем: рос.

— События, не превращенные в историю, теряются. — Экранчик показал заголовок и убрал его раньше, чем я прочел. — Ты по-прежнему теряешься чаще прочих, курсант. Я фиксирую.

— Дашь почитать?

— Журнал закрыт. Приходи на выпуск.

— А если не доживу?

— Доживешь. — Ответ пришел раньше, чем я закрыл рот. — У меня на тебя планы, а свои планы я исполняю на девяносто шесть и четыре десятых процента. Оставшиеся проценты, это ты. Постарайся не быть оставшимися процентами.

Вот за это я и таскаю с собой четыре года кусок военного железа, если кто-то еще спрашивает.

Мы просидели до отбоя за делом: она гоняла меня по программе года, вперед, по плану, который составила, не спрашивая. Порядок у нее был такой: сначала скучное, потом важное, потом спать. Скучным в этот раз шли регламенты выпускного курса, и скучное она отрабатывала честно, вопросами по пунктам: сроки подачи рапортов, форма двенадцать дробь три, допуски к финальным экзаменам, перечень дисциплин. Я отвечал с ошибками в двух пунктах из тридцати, она фиксировала: «принято, следующая», и в этом «принято, следующая» было столько же милосердия, сколько в приемнике металлолома. Потом было важное, летная практика второй трети года, и на практике она задержалась.

— С десятой недели, летно-инженерная, учебный отряд. — На экране развернулась строка плана, подчеркнутая дважды. — Мне понадобятся схемы бортов. Официальные, с допусками. Твои конспекты я ценю, но ты рисуешь от руки и врешь в размерностях.

— Я не вру. Я округляю.

— Ты округляешь на семь процентов. У инженера это называется враньем, у художника стилем. Выбери профессию.

— Достану. — Номер формы у меня был в голове раньше, чем ответ. — Есть законный ход, заявка на материалы для подготовки к практике. Четвертому курсу дают.

— Принято. — Пауза в полторы секунды, которую я за три года выучил как ее эквивалент глубокого вдоха. — Тогда последнее на сегодня. Итог лета, строка для журнала. У тебя закрыты все дисциплины трех курсов. По моим данным, осталась одна несданная.

Я мысленно пробежал ведомости. Хвостов не было. Хвостов не было точно, я свои ведомости знаю, как схему родного мусоровоза.

— Какая?

— Будущее. Двадцать одна неделя до выпуска, курсант. Выпускной круг короткий. Готовиться начнем завтра. Спи.