Гизум Герко – Летные Часы (страница 16)

Отправил первый. Сбивчивый. Второй стер, не прослушивая еще раз, потому что второе прослушивание было бы торгом.

А вечером, уже в темноте, когда кубрик дышал по-летнему, вполсилы, я сформулировал это в нычке вслух, для протокола, потому что вещи, которые не сформулированы, не защищены:

— Правило. Отправляй не перечитывая. Перечитывание это коррозия.

Мири молчала секунды полторы, что по ее меркам вечность.

— Внесено, — сказала она.

И все. Ни поправки, ни уточняющего вопроса, ни предложения собрать статистику по дублям за два года. Я подождал еще немного, как ждут вторую половину фразы, и не дождался. За два года это был первый случай, когда она вносила мое правило в протокол без единого замечания, и тишина эта весила больше любой ее рецензии. Я не стал спрашивать почему. Есть разделы, в которые не заглядывают из уважения.

Часы я сводил в четверг, в последнюю ночь перед разъездом, при лампе.

Летная книжка показывала тридцать один и две десятых. Последняя страница тетради показывала тридцать четыре ровно, потому что тетрадь считала все, включая два свежих перегона Румба, которым еще только предстояло стать выпиской. Книжка и тетрадь, сошедшиеся весной в одну цифру, уже снова разъезжались, как разъезжаются два хронометра, из которых один твой, и я смотрел на это расхождение без тревоги: механизм пересчета у меня теперь был, параграф знал свое дело.

Но сводил я в ту ночь не графы. Я сводил происхождение.

Если бы я весь год простоял в общей очереди, как положено, как стоял поток: получил свои штатные летные дни, отдал погоде ее долю, отдал войне ее долю, не подал ни одной заявки с вечера, не пристегнулся ни разу к чужому пустому борту и не услышал ни разу из репродуктора «кадет, зайди», то на счетчике у меня сейчас стояло бы четырнадцать. Шесть входных плюс восемь честных средних, ровно столько, сколько стояло у половины потока, и это не позор, это обычный недобор против восемнадцати по норме.

У меня стояло тридцать четыре. Разницу, двадцать часов, я вынул из года по частям: подменами, перегонами, заявками, поданными за час до открытия, чтением приложений, которые дочитывают полтора человека на заведение, и стоянием у доски в те минуты, когда все остальные стояли в других местах. Двадцать часов. Ни одного украденного. Все до единого выторгованы, у каждого есть бумага, подпись или запись в серой тетради, каждый может предъявить происхождение, как груз предъявляет накладную.

Я записал под сведением: «34. Из них 20 обходных. Кража: 0. Торг: 20». Подумал и добавить ничего не добавил, потому что цифры такого качества в комментариях не нуждаются.

— Зафиксировано, — сказала Мири из наушника. — Двадцать четыре и одна десятая процента цели. Кривая перестала гнуться не туда. Раздел методик пополнен: способ добычи часов признан воспроизводимым и масштабируемым. Раздел прогнозов просил передать, что воздерживается.

— С каких пор он у тебя вежливый.

— С тех пор, как дважды уволен. Испытательный срок дисциплинирует.

Я сидел над тетрадью еще какое-то время, уже не считая. Сто сорок один минус тридцать четыре давало сто семь, и это была цифра не на один год, и я знал, что по учебной норме ее не собрать никогда, хоть выторгуй все подмены кампуса. Собрать ее можно было только там, где часы не выдают, а зарабатывают. Лето стояло за дверью, как стоит под погрузкой борт: уже заправленный, уже с накладной, ждущий только подписи.

Под сведением я дописал срок. В голове он стоял с той осени, когда я обвел число, а на бумагу я его ни разу не ставил: к началу четвертого курса. Два лета и один курс. Груз без срока доставки у нас на Целине называли хранением, а хранить эту цифру я не собирался.

— Лето, — сказал я. — Перегоны. План есть?

— План: часы. Уточнение плана: часы, — сказала Мири. — Раздел методик докладывает, что более детальное планирование при таком количестве неизвестных является формой самообмана. Мое участие в перегонах: телеметрия постфактум, наблюдение, молчание по правилу. Занесено. Без примечаний.

Примечание в этой фразе было, и весило оно немало, но правило есть правило, и завела его не она.

Утром кубрик разъезжался. Марк уезжал дневным бортом, с чемоданом, в котором, я подозреваю, лежал план на лето с разбивкой по неделям. Дэйв уезжал вечерним и с утра занимался главным: составлял документ.

Документ назывался «Порядок обращения с лампой кадета Форка на летний период» и был написан его мелким опрятным почерком на листе, вырванном из параллельного конспекта. Пунктов было три. Первый: лампу не трогать. Второй: если тронули, признаться письменно, форма произвольная. Третий: почему нельзя, объяснит Форк осенью. Ниже стояла подпись Дэйва, маленькая и ответственная, а еще ниже Марк, которому до борта не хватило времени на десятый пункт, заверил документ строкой «принято на хранение» и подшил его в кассовую книгу, к протоколам ревизии.

Меня, заметьте, не спросил никто. Я в документе не упоминался вовсе, если не считать названия. Лампа проходила по бумаге как самостоятельное лицо, со своими правами, своим летним распорядком и своим представителем в моем лице, о чем представителя известить забыли. Я прочитал, вернул лист Марку и сказал, что возражений не имею. Возражения против завещания Дэйва мог бы иметь только человек с сердцем из нержавейки, а нержавейку, как нас учили, в ответственных узлах не применяют: хрупкая на морозе.

Деньги на лето я пересчитал перед выходом: четырнадцать двадцать на руках. Год съел от весенних девятнадцати девяноста немного и все по делу: буфер напарнице вперед, расходники, доля в закрытии сезона, мелочи. Билет до Целины за год не подешевел ни на сотую: я без всякой нужды дважды сверял его на табло кассы терминала, проходя мимо. Жестянка из-под наконечников на дне инструментального ящика, неприкосновенный резерв в одиннадцать кредитов, лежала где лежала. Второй год лежала. Я на нее даже не посмотрел, у нас с ней это взаимно.

К следующей пятнице кампус опустел на девять десятых. Навесное разъехалось, несущее осталось: караулы, столовая, доки, Дед. Плац, по которому неделю никто не ходил строем, лежал чистый и просторный, и гравитация на нем, по моим ощущениям, упала до заводских значений: генератор кадетского уныния встал на летнюю профилактику, и ходить через плац стало легко, как через любую другую площадку с покрытием. Столовая перешла на летний котел, и Дед за раздачей выглядел почти отдохнувшим, то есть хмурым ровно наполовину. Мне он положил добавку, молча, из чего я сделал вывод, что на лето я переведен обратно в статью «расход продукта», и осознал это как повышение.

В доки я пришел в ту пятницу к семи, первой развозкой, сдать пропуск на лето и расписаться в ведомости за последний перегон. Расписался, положил ручку, и тут репродуктор над третьим причалом ожил и сказал голосом Румба:

— Кадет. Стой где стоишь.

Румб спустился сам, что случалось реже, чем дождь в доках, подошел, посмотрел на меня, как сверяют тетрадь с электроникой, и сказал:

— Есть корыто до узла и обратно. Четверо суток, ставка смешная, часы честные. Часы плюс кредиты одним пакетом. Думай до пятницы. Все.

Пятница была сегодня. Я думал ровно до конца фразы.

— Да, — сказал я.

Румб кивнул и пошел к своей будке, на ходу открывая серую тетрадь, и по развороту его плеч было видно, что другого ответа в тетради не предусматривалось.

Я стоял на третьем причале, пропуск лежал в кармане несданный, впереди были четверо суток, корыто, узел и обратно, и часы, честные, как накладная.

Лето открывалось, как полоса.

Глава 7

Серые тропы

Оформление заняло одиннадцать минут. Десять из них я потратил на то, чтобы поверить в первую.

К конторе дока я пришел к открытию, с несданным пропуском в кармане и с планом кампании в голове. Опыт прошлого лета подсказывал: право работать руками стоит семи виз и четырех дней, и это по льготному курсу, для своих. Право летать обязано было стоить дороже. Я заранее составил список кабинетов, расставил их по вредности и приготовился начать с самого вредного: с утра у вредных людей еще есть силы отказывать, а к вечеру они отказывают без души, наспех, и приходится приходить завтра.

Очередь не понадобилась.

Писарь конторы, не дослушав, выложил передо мной один лист. Лист был заполнен. Сверху стояло мое имя. Ниже шла формула, которой я раньше не встречал нигде, а я читал много: «стажер-перегонщик вспомогательной службы, под ответственность диспетчера». В самом низу стояла подпись Румба: две буквы с точкой, того же калибра, что его пометки в серой тетради. Между формулой и подписью умещалось все мое лето.

— А визы? — спросил я.

— Виза одна. Она уже стоит.

— Санчасть? Страховой стол? Учебный отдел?

Писарь посмотрел на меня с выражением человека, которому впервые за год предложили поработать сверх необходимого.

— Кадет. Написано: под ответственность диспетчера. Визы не требуются. Ответственность за борт: диспетчер.

Я еще раз посмотрел на две буквы с точкой.

Прошлым летом семь виз защищали Империю от меня. Теперь одна подпись защищала меня от Империи, и весила она больше тех семи вместе, потому что смотрела в другую сторону. Такую подпись не выпрашивают и не покупают. Такой подписью человек платит из собственного кармана, а карман этот называется биографией. Я расписался под своей строкой аккуратнее, чем расписывался когда-либо в жизни: не хотелось, чтобы рядом с его двумя буквами моя фамилия выглядела небрежно.