Гизум Герко – Летные Часы (страница 15)

Румб за те же недели дал мне два перегона в пределах узла, оба длиннее прежних, почти по полтора часа, оба в тетрадь. Лето подступало к докам раньше, чем к учебной части, перегонов становилось больше, у Румба в серой тетради прибавлялось подмен, и по тому, как он молчал, когда я расписывался, можно было понять, что на меня у него планы. Молчание у Румба имело интонации. Этой интонации я тогда еще не умел переводить, но запомнил ее на всякий случай целиком.

Годовую ведомость вывесили наверху в пятницу, в ту же пятницу, что и весной, у той же доски, и народу возле нее стояло уже не сорок человек, а, пожалуй, шестьдесят. Мне снова уступили дорогу. Я снова прочитал сверху вниз: Крас первый, Форк второй, разрыв ноль ноль четыре, сотые перезимовали без изменений, как консервированные.

Крас подошел, когда я дочитывал столбцы. Мы кивнули друг другу одновременно, с одинаковой амплитудой, как кивают весы, пришедшие в равновесие, и это была самая содержательная наша беседа за год.

— До осени, Форк, — сказал он.

Три слова. Я посмотрел ему в спину и поймал себя на том, что фраза эта уже не звучит ни угрозой, как прошлым летом у трапа, ни расписанием, как осенью. Она звучала как «до связи». Как-то, что говорят человеку, с которым увидятся обязательно, потому что иначе не бывает. Я это отметил и не стал додумывать. Есть мысли, которые лучше не доводить до конца при свидетелях, даже если единственный свидетель ты сам.

В воскресенье закрывали блинный сезон.

Закрытие Марк готовил три дня, и по размаху подготовки можно было решить, что закрывается как минимум навигация. Малая плита в углу кухни работала последний раз перед летом, Дед сидел на своем табурете, приемная комиссия из одного человека, список довольствующихся был оглашен полностью, включая выбывших, и Дэйв пек финальную серию с таким лицом, с каким не пекут, а прощаются.

Марк встал у тумбочки, которую опять принесли и опять накрыли полотенцем, развернул лист и зачитал итоги сезона своим ревизионным голосом, тем самым, от которого в кубрике встают без команды. За отчетный период выпечено сто двенадцать блинов. Проведено четырнадцать серий, из них девять в подпольный период и пять в легальный. Потерь среди личного состава нет. Безвозвратные потери продукции составили два блина, оба в первой серии, списаны на освоение технологии. Обороты кассы сведены, остаток переходит на осень. Претензий от довольствующихся не поступало. Поступила одна благодарность, устная, без подписи.

Благодарность без подписи была от Деда, и все это знали, и Дед знал, что все знают, и доедал при этом блин с лицом человека, который тут ни при чем и вообще по служебной надобности.

Последний блин серии Дэйв перевернул с полным оборотом, и оборот вышел таким, что очередь проводила его взглядом, как провожают сход с полосы. Этот блин Дед забрал себе. Сказал: на консервацию образца. Рецепт перезимует у меня. Осенью сверим, не повело ли.

За суровой ниткой для пломбы я сходил к Ольде, к фанерной будке у внешнего КПП. Ольда назвала сумму раньше, чем я открыл рот, ноль двадцать, и выложила на прилавок моток нитки и кусок воска, которого я не заказывал, но который был нужен, потому что нитку перед пломбой вощат, и Ольда это знала, а я вспомнил, глядя на воск. Торговать так умеет человек, который видит не заказ, а задачу. Пока я отсчитывал без сдачи, потому что сдачи в этой будке не существовало как явления, она сказала, глядя мимо меня на КПП: слышала, вас теперь кормит казна. Я подтвердил: мука казенная, учет дедовский. Ольда покивала с видом поставщика, у которого отбили контракт способом, не предусмотренным честной конкуренцией, и заметила, что казна кормит ровно до первой инвентаризации, а она кормит всегда, и это проверено тремя комендантами. Потом посмотрела уже на меня и сказала: до осени, кадет.

Я шел обратно и думал, что фраза одна, а смыслов у нее в этом кампусе уже три. У Краса «до осени» значило «война продолжается». У Ольды «до осени» значило «торговля продолжается». И только у лета впереди «до осени» значило ровно то, что написано: четыре месяца полосы, перегонов и часов, которые никто, кроме меня, не считает.

Примус мы с Дэйвом консервировали вдвоем, по всем правилам: разобрали, продули, смазали, собрали, и я опечатал корпус суровой ниткой с пломбой из припоя, как опечатывают то, что жалко. Дэйв расписался в моем блокноте под схемой. Подпись у него оказалась неожиданно маленькая и аккуратная, гораздо меньше самого Дэйва, как будто расписывалась только самая ответственная его часть.

А во вторник уехала Мери.

Потом выяснилось, что объявление о летнем обмене висело на доске три дня, между графиком нарядов и приказом о распорядке, на самом видном месте, то есть там, где не смотрит никто. Список отобранных, четыре фамилии, ее вторая. Никто из нас этого объявления не видел. Она видела. Она вообще читала доску объявлений так, как я читал регламенты, и я это знал, и все равно каждый раз узнавал последним.

Утром ее койка была заправлена так, как в нашем кубрике не умел заправлять никто, с натяжением, от которого одеяло звенело, полка стояла пустая, кофр исчез. На тумбочке у меня лежал мой малый ключ на девять, который я искал с зимы и мысленно списал. Ключ лежал ровно по центру тумбочки, параллельно краю. Это было прощание, и по ее меркам довольно многословное.

Марк достал свой лист вопросов к возвращающимся, посмотрел на него и молча вычеркнул вопрос номер один. Дэйв спросил в пространство, она хоть попрощалась. Я сказал: она заправила койку. Дэйв кивнул, потому что довод был исчерпывающий.

Вечером я открыл тетрадь на странице, где с прошлого лета жила графа «уехала. вернется? следить», и поставил вторую отметку. Молча. Комментариев графа не предусматривала, на то она и графа.

Послание от Таны пришло в среду, в семнадцать сорок по кампусному, и я, как всегда, посмотрел его сразу, не дожидаясь вечера, в нычке, куда дошел за шесть минут, потому что бежать с питбоем на ремне запрещает уже не устав, а здравый смысл.

Диспетчерская. Табло с составами за спиной, состав на четырнадцатой нитке опаздывал на две минуты, и я машинально отметил, что за два года это первое опоздание, которое я вижу на ее табло. Пересменок, за час сорок до составов: я узнал его уже не по посадке, а по свету, свет в диспетчерской перед сменой другой, рабочий, без экономии.

Четыре минуты. Первую половину заняла новость: у Сима родилась внучка. Сим приносил показать, на десять минут, больше не дали. Маленькая, орет как сирена оповещения, вся смена в ней уже души не чает, и Тана рассказывала об этом так, как докладывают о вводе нового объекта в эксплуатацию: мощность впечатляет, характеристики в паспорте занижены. Сим ходит вторую неделю с лицом человека, который выиграл в лотерею, но по правилам скромности не может об этом кричать, и поэтому кричит внучка, за двоих.

Потом два слова про лифт, который держится. Потом, вскользь, между лифтом и границей кадра: Сим спрашивал, как ты. Я сказала, работает. Он сказал, правильно.

И в самом конце, как всегда: «Работай, сынок». И полсекунды в объектив, тот самый незадокументированный груз, который она весь сеанс везет последним рейсом.

Отвечал я в тот же вечер, по правилу, которое тогда еще не было правилом, а было просто привычкой: сразу.

Первый дубль вышел длинный и кривой. Я рассказал про год, который закрыт, и про то, что закрыт он без хвостов, и запнулся, потому что чуть не начал объяснять, почему для меня это не достижение, а условие, а объяснять это значило рассказывать про квоту больше, чем ей нужно слышать. Я сказал про часы, что их стало тридцать четыре, и что если мерить нашей семейной мерой, то это как выдать за год норму воды на четыре семьи, и опять запнулся, потому что цифра сто сорок один стояла рядом невысказанная, а о грузе докладывают, когда он закреплен. Я поздравил Сима так, как поздравляют через третьи руки, неловко. Я сказал, что летом буду на перегонах, что это хорошие деньги и хорошие часы, и не сказал, что это значит, что я опять не приеду, потому что это она умела считать сама, быстрее меня. В конце я помолчал в камеру секунды полторы, что в пересчете на слова было бы длинно, и сказал: работаю, мам. Все.

Я посмотрел на этот дубль и увидел все, что в нем не так: паузы не по делу, порядок новостей случайный, шутка про ведра не дожата, окончание смазано. И я сделал то, чего не делал никогда: записал второй дубль, набело. В ремонте у этого есть название: вскрыть узел, который работает. Чем это кончается, я знал по чужим узлам, и все равно вскрыл.

Второй вышел правильный. Новости по порядку убывания важности, часы с пояснением, поздравление Симу отдельной фразой, как положено, ровная скорость, ровный голос, конец без паузы. Грамотный доклад сына матери за отчетный период. Я прослушал оба подряд, и стало слышно то, что не измеряется: в первом дубле я разговаривал с ней, а во втором докладывал о разговоре. Первый был живой и сбивчивый. Второй был ровный и мертвый, как акт сверки: все сходится, ничего не происходит.

Палец висел над клавишей отправки дольше, чем занимает сама отправка, раз в двадцать. Я сидел в нычке, палубой выше шли по своим делам чьи-то шаги, и я держал на двух экранах два варианта себя и выбирал, какого из них отправить домой. За стеной остывал длинный день, где-то по кампусу разъезжался мой год, а я сидел и смотрел на два окна с одинаковой длительностью и разным весом.